Можно ли представить себе, во что превратился бы этот мир, если бы не появилась христианская религия, чтобы принести ему очищение?

Тем временем, подобно Энею, мы приближались к пещере Сивиллы. За пятьдесят шагов от входа мы встретили привратника, который вышел нам навстречу с ключом в руках, тогда как носильщики, державшиеся сзади, ждали нас на пороге, стоя с зажженными факелами. Окружение показалось нам малоприятным, мы видели уже столько подземелий, гротов и пещер, что нам начали надоедать подобного рода шутки. Мы обменялись жестом, означавшим "Спасайся, кто может!" Но было уже слишком поздно, мы были окружены, мы находились в плену, мы стали собственностью чичероне, мы пришли, чтобы увидеть, мы не должны были уйти, не увидев. Дверь мгновенно открылась, нас окружили, захватили, подтолкнули, и мы очутились внутри. Отказаться от визита было невозможно.

Мы сделали примерно сотню шагов, но не в той высокой пещере, в какой мы, поверив Вергилию, надеялись очутиться: "Spelunca alta fuit"^[71], а в довольно низком и узком коридоре. Пройдя это расстояние, мы решили, что этим и отделались, и хотели повернуть назад. Не тут-то было! Мы увидели только вестибюль. В это время Жаден, шедший впереди, пронзительно закричал. Он не прислушался к тому, что говорил ему проводник, и по колено провалился в воду. На сей раз мы решили, что визит закончился и удовольствий получено достаточно, но вновь ошиблись. Поскольку каждый из нас был окружен двумя проводниками — один нес факел, другой, подобно пажу Мальбрука, не нес ничего, наши провожатые вдруг совершили маневр, которого мы никак не могли ожидать. Тот, кто шел впереди, нагнулся, шедший сзади приподнялся, и все мы, в том числе и г-жа Малибран, в одно мгновение очутились на спинах наших чичероне. После этого всякая защита стала невозможна и мы оказались во власти врага.

Увы! Одному Богу известно, сколько же нас заставили петлять в этой жуткой пещере, какого только отвратительного вранья не рассказали нам о доброй предсказательнице, которая ничего не могла с этим поделать; сколько раз мы бились головой о потолок и коленками о стены! Но мне точно известно, что, выбравшись из этого осиного гнезда, я испытал безмерное желание вернуть кому следует полученные мною шишки. Тем не менее мы поняли, что, коль скоро в подобные места никто не ходит по своей воле, но считается, что видеть их надо, должны же быть люди, которые загоняли бы вас туда силой. В результате этого умозаключения наши носильщики поделили между собой два пиастра чаевых. В благодарность они проводили нас, держа факелы в руках и величая нас "светлостями", к берегам озера Ахеронт.

Ахеронт — еще одно разочарование для любителей ужасного. Вода в нем по-прежнему темно-синего цвета, но озеро больше ничем не напоминает болото скорби, которому оно обязано своим названием. Напротив, Ахеронт — красивое озеро, которое делит со своим другом, озером Аньяно, монополию по вымачиванию конопли, а со своим соседом, озером Лукрино, привилегию выращивать отличные устрицы — вы можете ловить их сами с лодки, которой управляет преемник Харона. Единственное, что роднит лодочника с его пращуром, — это точность, с которой он требует у вас плату за провоз.

На берегу озера находится нечто вроде казино (читайте — "ресторанчик"), где неаполитанские львы устраивают ужины в духе Регентства.

С берегов Ахеронта нам показали Коцит, который, как нам показалось, изменился меньше, чем его ужасный сосед. Это по-прежнему пруд со стоячей водой. Я думаю даже, что он сохранил особенность, которой обладал в античности, — крайне неприятный запах.

Логово Цербера находится в конце канала, соединяющего Ахеронт с морем. В логове Цербера, как и в любой дыре этого благословенного уголка земли, есть свой чичероне. Правда, считалось, что логово Цербера не столь важно, чтобы при нем находился целый человек, поэтому для охраны его выбрали горбуна, у которого не было одной ноги, но, к счастью, у него остались обе руки и язык. С помощью рук и языка он сделал все возможное, чтобы увлечь нас к вверенной ему достопримечательности, но, поскольку он не осмелился уверять нас, что мы найдем там Цербера, логово, лишенное своего жильца, показалось нам слишком похожим на обиталище карпа и кролика, родителей знаменитого монстра, которого показывали бы в провинции, если бы г-н де Ласепед не вытребовал его для Парижского музея.

Мы предложили Милорду наследовать Церберу, но, после того как Милорд увидел Собачий грот, пещеры не внушали ему доверия, поэтому он отказался от предложения, сколь бы выгодным оно ни казалось.

Не стоит и говорить, что горбун получил свой карлино, как если бы мы посетили нору его бульдога.

С берегов Коцита мы очень быстро попали к развалинам дворца Нерона.

Дворец этот возвышался в самом привлекательном месте Байского залива, с которым, по словам Горация, не могли сравниться самые восхитительные побережья вселенной и в котором воздух, как и в Пестуме, был так напоен ароматами, так пьянящ, что Проперций уверял, будто женщине достаточно было всего лишь побыть там неделю, чтобы оказаться опороченной. Несмотря на это, а может быть, именно из-за этого, у каждого богатого жителя Рима был в Байях дом. Марий, Помпей, Цезарь проводили там лето. Именно в доме Цезаря умер юный Мар-целл, весьма вероятно отравленный Ливией. Смерть его вдохновила Вергилия на одно из самых прекрасных и самых прибыльных полустиший шестой песни. Байрон похвалялся, что он продает свои поэмы по гинее за стих. Спросите у Вергилия, сколько ему принесли "Ти Marcellus eris!^[72]".

Но вернемся ко дворцу Нерона, ныне наполовину обрушившемуся в море: каждый день волны уносят его обагренные кровью частицы. Именно в этот дворец Нерон призвал свою мать Агриппину, именно здесь он хотел отпраздновать с ней их примирение.

Взгляните, вот стали лицом к лицу львица и львенок: львица, давно привыкшая к резне; львенок, только раз отведавший крови (правда, это кровь его брата).

Мимоходом бросим взгляд на эту картину — обещаем читателю, что перед его глазами пройдет одна из самых страшных страниц, когда-либо вписанных в книгу мировой истории.

Вначале посмотрим, что представляют собой наши герои, посмотрим, кто такая была Агриппина, ибо преступление сына заставило нас забыть о преступлениях матери. Поскольку она предстала перед нами в окровавленном саване, мы не способны отличить ее собственную кровь от крови, принадлежавшей другим.

Она была дочь Германика. Ее мать — та самая Агриппина, благородная вдова и плодовитая матрона, которая высадилась в Брундизии, держа в руках погребальную урну мужа, в сопровождении шестерых своих детей, четверо из которых должны были вскоре последовать за отцом. Первыми погибли двое старших, Нерон и Друз (не путать этого Нерона, последнюю надежду республиканцев, с сыном Домиция, о ком мы еще будем говорить). Нерон был сослан на Понтию, где и умер. Как? Мы не знаем, возможно, так, как тогда умирали. Что касается Друза, то на его счет сомнений нет, с ним все совершенно ясно: однажды утром его заперли в подземельях дворца и в течение девяти дней забывали принести ему пищу. На десятый день в темницу к нему с нарочитостью спустились с подносом, уставленным мясом, винами и фруктами. Его нашли при смерти: в течение недели он питался шерстью, которой был набит его матрац.

Что касается матери, то ее наказали за чудовищное преступление: она осмелилась оплакивать своих детей. Ее сослали ob lacrymas^[73], и она покончила с собой в изгнании.

Короче, из всего рода Германиков остались только наша Агриппина и Гай Калигула, эта змея, которую Тиберий, по его словам, вскармливал, дабы она поглотила мир.

Тиберий, который, как видим, весьма пекся о своем семействе, выдал Агриппину за некоего Гнея Домиция — кражи и убийства были самыми мелкими его преступлениями. Будучи претором, он украл ставки, сделанные на скачках. Однажды посреди Форума он выбил глаз всаднику. В другой раз он раздавил копытами своих лошадей ребенка, который замешкался, уступая ему дорогу. Наконец, как-то он убил вольноотпущенника, которому велел залпом выпить полный стакан вина, но у того перехватило дыхание, и, по несчастью, бедняга выпил вино в два приема. Когда Тиберий был при смерти, Гнея Домиция обвинили в оскорблении величества. Тиберий умер, задушенный Макроном, и Гнея оправдали.