Бедная мать не знала о любви графа к Костанце.

Как можно себе представить, двери распахнулись перед ними, ибо все было подготовлено гнусным Раймондо так, чтобы ничто не могло помешать осуществлению его плана. Как только мать и дочь оказались в замке, путь им преградили двое слуг, сказав, что увидеть графа может только одна из них.

Мать вошла, Костанца осталась ждать.

Антоньелло встретил ее сурово. Она бросилась к его ногам, она просила, она умоляла. Антоньелло был непреклонен: было совершено преступление, сказал он, муж ее в этом преступлении повинен, убийство должно быть наказано, правосудие должно свершиться — кровь требовала крови.

Моя несчастная мать вышла из покоев графа разбитая горем, подавленная отчаянием; она просила у Бога пощады.

— А где же были в это время вы? — спросила регентша у незнакомца.

— На другом конце Калабрии, сударыня, в Таранто, в Бриндизи… не помню. Я был слишком далеко, чтобы знать о том, что происходило. Вот и все.

Итак, мать моя вышла в отчаянии и хотела увести с собой дочь, но Костанца остановила ее:

— Теперь моя очередь, матушка, теперь моя очередь попытаться уговорить нашего господина. Быть может, мне это удастся больше, чем вам.

Мать покачала головой и упала на стул: она ни на что не надеялась.

И моя сестра вошла к графу.

— Она знала, что этот человек любит ее, — воскликнула регентша, — и она пошла к нему!..

— Мой отец должен был умереть, сударыня, вы понимаете это?

Изабелла Арагонская скрипнула зубами, затем, помолчав, произнесла:

— Продолжайте, продолжайте!

Десять минут прошло в смертельной тревоге; наконец, появился слуга с бумагой в руке.

"Господин граф решил помиловать виновного, — сказал он, — вот документ, скрепленный его печатью".

Моя мать испустила крик столь глубокой радости, что он походил на крик отчаяния.

"О, благодарю! Благодарю! — сказала она и, целуя подпись графа, поспешила к выходу. Потом вдруг остановилась и спросила: — А моя дочь?"

"Бегите в тюрьму, — ответил слуга, — вы найдете вашу дочь, когда вернетесь домой".

Разум моей матери помутился от радости; она бросилась наружу, опьянев от счастья, и побежала по улицам Розарно, крича: "Его помиловали! Его помиловали! У меня его помилование!.." Она прибыла к воротам тюрьмы, куда уже приходила дважды и куда ее не пускали. Ее хотели прогнать и в третий раз, но она показала бумагу, и ворота отворились.

Ее провели в камеру к мужу.

Отец ждал палача, но вместо смерти к нему вошла жизнь.

В этой юдоли скорби мои родители пережили мгновения несказанной радости.

Затем отец потребовал подробностей: как мать и сестра узнали о нависшем над ним обвинении, как им удалось добраться до графа, как, наконец, все произошло.

Мать начала свой рассказ, отец слушал, непрестанно перебивая ее своими восклицаниями, однако постепенно он становился все молчаливее, ограничиваясь несколькими словами, произнесенными дрожащим голосом. Вскоре он вовсе замолчал, затем обхватил голову руками, от ужаса на лице его выступил пот, лоб его горел от стыда. Наконец мать рассказала ему, что граф отказал ей и она позволила дочери пойти вместо нее. Тогда отец вскочил, зарычав словно раненый лев, и бросился к двери. Дверь оказалась закрыта.

Он схватил камень, служивший ему подушкой, и изо всех сил бросил его в железную решетку, которую во что бы то ни стало хотел открыть.

Прибежал тюремщик и спросил у него, что ему нужно.

"Я хочу выйти! — закричал отец. — Выйти немедленно!"

"Это невозможно!" — заявил тюремщик.

"Меня помиловали! — крикнул отец. — Вот бумага, вот она!"

"Да, но в ней написано, что вы выйдете из тюрьмы только завтра утром".

"Завтра утром!" — страшным голосом воскликнул узник.

"Прочтите сами, если вы мне не верите", — добавил тюремщик.

Мой отец подошел к лампе и несколько раз прочитал документ. Тюремщик был прав — то ли случайно, то ли по ошибке, то ли по расчету — час освобождения отца был назначен только на следующее утро.

Узник не закричал, не застонал, не заплакал. Молча и угрюмо он снова сел на кровать.

Мать опустилась перед ним на колени.

"Что с тобой?" — спросила она.

"Ничего", — ответил он.

"Но чего ты боишься?"

"О, самой малости!"

"Боже мой! Боже мой! Что тебе кажется? Чего ты боишься? О чем ты думаешь?"

"Я думаю, что Костанца недостойна своего отца, только и всего".

Моя мать, бледная и дрожащая, поднялась.

"Но этого не может быть".

"Не может быть! Отчего же?"

"Мне сказали, что она выйдет следом за мной. Мне сказали, что она будет ждать нас дома".

"Ну что ж! Пойди посмотри, дома ли она, и, если она дома, возвращайся вместе с ней".

"Я вернусь", — сказала моя мать.

Она постучала в дверь камеры, чтобы выйти. Тюремщик открыл ей.

Она побежала домой. Дом был пуст. Костанцы там не было.

Тогда мать бросилась во дворец и спросила, где ее дочь. Ей ответили, что не понимают, чего она хочет.

Мать вернулась домой. Костанцы не было.

Мать прождала до вечера. Костанца не появилась.

Тогда она подумала о муже и снова отправилась в тюрьму. Но теперь она шла медленно и печально, словно провожала дочь на кладбище.

Как и в первый раз, двери тюрьмы распахнулись перед ней.

Она нашла мужа сидящим на том же месте. Он узнал ее шаги, но даже не поднял головы. Она легла у его ног и, не говоря ни слова, прижалась лицом к его коленям.

Представляете, сударыня, какую жуткую ночь провели эти двое несчастных!

На следующий день, на рассвете, заключенному сообщили, что он свободен, и двери тюрьмы раскрылись перед ним.

Я уже говорил вам, — сказал неизвестный, засмеявшись ужасным смехом, — что граф Караччоло — благородный синьор, который свято держит данное слово!..

Родители вышли, поддерживая друг друга. За одну только ночь они состарились на десять лет.

Свернув на дорогу, откуда виден был их дом, они увидели Костанцу: преклонив колени, она ждала их на пороге дома.

Они не ускорили шага, идя навстречу дочери; Костанца тоже не поднялась, чтобы встретить их.

Когда родители подошли, Костанца сложила руки и произнесла только одно слово:

"Пощадите!"

Безотчетным движением мать развела руками мужа и дочь.

Но тот мягко остановил ее.

"Пощадить? — спросил он, протягивая руку к Костан-це. — Почему пощадить, дитя мое? Разве ты не ангел? Не святая? Разве ты не больше чем ангел и святая? Разве ты не мученица?"

И он поцеловал дочь.

Затем, после того как мать увлекла девушку в глубь хижины, он, оставшись один, вскинул аркебузу на плечо и отправился к замку.

Он хотел поблагодарить графа.

Оказалось, что час назад граф уехал в Неаполь.

Он хотел поблагодарить Раймондо.

Оказалось, что Раймондо уехал с братом.

Тогда отец вернулся домой и повесил аркебузу у камина. Затем Костанца и мать услышали шум тяжелого падающего тела: они вошли и увидели, что старик потерял сознание и лежит посреди комнаты.

Они перенесли его на кровать; сестра осталась подле него, а мать побежала за врачом.

Врач, увидев больного, покачал головой, но тем не менее пустил ему кровь. К вечеру старик открыл глаза.

В эту самую минуту я переступил порог дома.

Отец не видел ни мать, ни сестру. Он видел только меня.

"Сын мой! Сын мой! — вскричал он. — Тебя привело возмездие Божье!"

Я бросился к нему в объятия.

"Ступайте, — сказал он матери и сестре, — оставьте нас одних".

Мать повиновалась, но сестра хотела остаться.

Тогда старик приподнялся на своем ложе и, показав Костанце на уходящую мать, сказал, сопроводив слова тем последним жестом, которого нельзя ослушаться: