Одновременно он распахнул плащ и показал свое лицо.

— Сальватор Роза! — воскликнул Мазаньелло, узнав своего друга, которого он не видел в течение четырех дней, ибо Сальватор вместе с ротой Смерти был занят тем, что отбивал атаки испанцев, пытавшихся войти в Неаполь со стороны Салерно.

Друзья бросились друг другу в объятия.

— Да, да, бедный Мазаньелло! — сказал рыбак-король, вновь упав на свое ложе. — Хорошо же они меня отделали, не правда ли? И у меня достало ума довериться им! Хотя нет, напрасно я говорю, что поверил им! Никогда я не верил ни их красивым словам, ни их щедрым посулам! Это гнусный кардинал Филомарино все подстроил и обманул меня, воспользовавшись именем Господним.

Сальватор Роза с удивлением слушал своего друга.

— Как? — воскликнул он. — Значит, то, что мне сказали, это неправда?

— А что тебе сказали, мой Сальватор? — с грустью спросил Мазаньелло.

Сальватор ничего не ответил.

— Тебе сказали, что я сошел с ума, не правда ли? — продолжал Мазаньелло.

Сальватор утвердительно кивнул.

— Да, да, презренные! О! Я узнаю их! Нет, Сальватор, нет, я не сошел с ума, меня отравили — вот и все.

Сальватор издал удивленный крик.

— Это моя вина, — сказал Мазаньелло. — Зачем я пошел в их дворцы? Разве там место бедному рыбаку? Зачем я сел с ними за один стол? Гордыня, Сальватор, демон гордыни искусил меня, и я наказан.

— Как? — воскликнул Сальватор. — Ты хочешь сказать, что у них хватило подлости…

— Они отравили меня, — продолжал Мазаньелло еще громче. — Они отравили меня дважды: он — стаканом воды, она — букетом. Стоит считаться благородным, называться герцогом и герцогиней, чтобы отравить бедного доверчивого рыбака, который верит данным клятвам и, не опасаясь, открывает свою душу!

— Нет, нет, — возразил Сальватор, — ты ошибаешься, Мазаньелло, палящее солнце, напряженная работа, умственный труд изнуряют даже тех, кто к ним привык, это они на какое-то время утомили твой дух и помутили разум.

— Они так говорят, я знаю! — воскликнул Мазаньелло. — Они так говорят, и, без сомнения, то же самое скажут и будущие поколения, ибо ты, мой друг, ты, мой Сальватор, ты, находясь здесь, видя меня перед собой, повторяешь те же небылицы, хотя я утверждаю противоположное. Они отравили меня с помощью стакана воды и букета: едва я понюхал цветы, едва я выпил воду, как почувствовал, что теряю рассудок. По лбу моему заструился холодный пот, земля, казалось, поплыла под ногами. Город, море, Везувий — все закружилось передо мной как во сне. О, презренные! О, негодяи!

И горячие слезы покатились по щекам молодого неаполитанца.

— Да, да, — сказал Сальватор, — теперь я вижу, что это правда. Но, слава Богу, заговор их провалился. Слава Богу, ты не безумен. Слава Богу, яд несомненно отступил перед лекарствами и ты спасен.

— Это так, — ответил Мазаньелло, — но Неаполь потерян.

— Потерян? Почему же? — спросил Сальватор.

— Разве ты не видишь, — ответил Мазаньелло, — что сегодня я не тот, что был третьего дня? Когда я отдаю приказы, народ колеблется. Во мне сомневаются, Сальватор, ибо люди видели, что я вел себя как безумный. А потом, разве не нашептывали они толпе, что я хотел стать королем?

— Это правда, — мрачно сказал Сальватор, — и именно этот слух привел меня сюда.

— И зачем ты пришел? Ну же, говори откровенно.

— Зачем я пришел? — повторил вопрос Сальватор. — Я пришел убедиться в том, что слухи о тебе верны. И если б это оказалось правдой, я заколол бы тебя кинжалом!

— Хорошо, Сальватор, хорошо! — сказал Мазаньелло. — Будь у нас всего человек шесть таких, как ты, и тогда не все было бы потеряно.

— Но почему ты так отчаиваешься? — спросил Сальватор.

— Потому что при нынешнем положении вещей я один мог бы повести народ к цели, которую он, возможно, когда-нибудь достигнет, потому что завтра, этой ночью, быть может, через час меня не будет, чтобы руководить им.

— Где же ты будешь?

По губам Мазаньелло пробежала грустная улыбка, он поднял глаза к небу и, обратив затем взгляд на Сальватора, сказал:

— Они убьют меня, друг мой. Четыре дня тому назад они попытались застрелить меня, и если промахнулись, то только потому, что час мой еще не пробил. Позавчера они отравили меня, и, если им и не удалось отправить меня на тот свет, они сумели сделать меня безумным. Это предостережение Божье, Сальватор. Их следующая попытка убить меня будет последней.

— Но если ты знаешь об их замыслах, почему бы тебе не обезопасить себя, оставаясь дома?

— Они скажут, что я боюсь.

— Почему бы тебе не окружать себя охраной всякий раз, как ты будешь выходить в город?

— Они скажут, что я хочу стать королем.

— Но этому не поверят.

— Но ведь ты же поверил!

Сальватор склонил голову, покраснев, ибо в ответе Мазаньелло было столько теплоты, что он прозвучал не обвинением, а упреком.

— Ну что ж! — ответил он. — Пусть будет так, да исполнится воля Божья.

Сальватор Роза сел рядом с постелью друга.

— Каковы твои намерения? — спросил Мазаньелло.

— Остаться с тобой и разделить твою судьбу, будь она удачной или несчастной.

— Ты безумец, Сальватор, — ответил Мазаньелло. — То, что я, избранный Господом, жду спокойно, чтобы испить мою чашу, — это хорошо, ибо я не могу, не должен поступить иначе. Но чтобы ты, Сальватор, над которым не висит рок и которого не связывает никакая клятва, чтобы ты оставался в этом гнусном Вавилоне, — это безумие, это ослепление, это преступление.

— Тем не менее я останусь, — сказал Сальватор.

— Ты погубишь себя, но не спасешь меня, а всякое бессмысленное самопожертвование — это глупость.

— Будь что будет! — отвечал художник. — Такова моя воля.

— Твоя воля? А твои сестры? А мать? Твоя воля! В тот день, когда ты признал меня вожаком, ты отрекся от своей воли, чтобы подчиниться мне. Так вот, Сальватор, я хочу, чтобы ты немедленно покинул Неаполь, чтобы ты отправился в Рим, бросился к ногам святого отца и вымолил у него для меня отпущение грехов, ибо, вероятно, убийцы мои не дадут мне возможность подготовиться к смерти.

Ты слышишь? Такова моя воля. Я приказываю тебе как командир, я заклинаю тебя как друг.

— Хорошо, — ответил Сальватор, — я повинуюсь тебе.

Затем он развернул кусок полотна, достал из сумки, которую носил на поясе, кисти — с ними, как и со шпагой, он никогда не расставался — и при свете горевшей на столе лампы быстро и уверенно набросал прекрасный портрет, который можно видеть и сегодня в первом зале музея Студи в Неаполе: на нем Мазаньелло изображен в темном берете, с обнаженной шеей, в одной рубашке.

Два друга расстались, чтобы больше никогда не увидеться. В ту же ночь Сальватор отправился в Рим. Мазаньелло же, утомленный этой встречей, склонил голову на подушку и снова заснул.

На следующий день он проснулся от звона колокола, сзывавшего верующих в церковь. Мазаньелло встал, помолился, надел простую рыбацкую одежду, покинул дом, пересек площадь и вошел в церковь дель Кармине. В этот день был праздник Кармельской Богоматери. Кардинал Филомарино служил мессу; церковь была переполнена народом.

При виде Мазаньелло толпа расступилась и пропустила его. После окончания службы Мазаньелло поднялся на кафедру и сделал знак, что хочет говорить. Сразу же все замерли, чтобы послушать, что он скажет, и воцарилась глубокая тишина.

— Друзья, — печально, но спокойно сказал Мазаньелло, — вы были рабами, я освободил вас. Если вы достойны этой свободы, защищайте ее, ибо теперь это только ваше дело. Вам сказали, что я хотел стать королем — это неправда, и я клянусь в этом Христом, который умер на кресте, чтобы ценой своей крови купить свободу людям. Ныне все кончено между миром и мной. У меня предчувствие, что жить мне осталось всего несколько часов. Друзья, вспомните о единственной моей просьбе, которую вы обещали выполнить: в ту минуту, когда вы узнаете о моей смерти, прочтите "Аве Мария" за упокой моей души.