— Я уже знаю дорогу, так что мне нет необходимости останавливаться днем. Что касается ночей, то я предпочитаю провести их в чистой карете, а не на ваших грязных постоялых дворах. Остаются грабители. Вы даете мне эскорт. Это как нельзя более любезно. Я готов ехать, сударь.

Послали за моим возницей, который заставил меня заплатить за место до Венеции и за излишки багажа, а также за веттурино, который, увидев, что у меня нет времени торговаться по поводу цены коляски, запросил двести франков, чтобы довезти меня до Перуджи: это означало сто франков в день. Я отсчитал ему двести франков и заставил его дать расписку в получении денег. Когда расписка оказалась у меня в руках, я заметил ему, что он еще глупее вора, ибо мог запросить и четыреста франков и я все равно был бы вынужден заплатить их. Веттурино все прекрасно понял и от отчаяния буквально стал рвать на себе волосы, но изменить что-либо было невозможно, поскольку он уже дал мне расписку.

Четверть часа спустя я катил по направлению к Перудже, устроившись в извозчичьей коляске и имея в качестве сопровождения двух карабинеров, разместившихся на козлах.

На следующий день, с помощью форточки, связывавшей внутреннюю и внешнюю части коляски, и нескольких бутылок орвьето, которые уходили полными, а возвращались пустыми, я установил такие добрые отношения между внутренней частью коляски и козлами, что карабинеры сами предложили мне остановиться на родине Перуджино. Я согласился, зная по опыту первой своей поездки, что найду там одну из лучших итальянских гостиниц. Поэтому я приказал, чтобы нас отвезли в гостиницу "Почтовая".

Я ожидал, что при виде моей свиты отношение ко мне хозяина изменится. Но, напротив, он еще более поспешно и радушно, чем в первый раз, вышел мне навстречу. Дело в том, что в Италии к границам препровождают обычно из идейных соображений, и уважение к иностранцу возрастает в зависимости от числа сопровождающих его жандармов. Поэтому у меня было преимущество перед англичанином, имевшим неосторожность приехать в одиночку, так что лучшая комната и лучший обед достались мне. Что касается карабинеров, они оказались отличными малыми, и я пристроил их на кухню.

Хозяин сам прислуживал мне за столом, что в Италии бывает редко, поскольку обычно вы видите владельца гостиницы только в то время, когда он подает вам меню. Порою он избавляет себя и от этого труда и довольствуется тем, что со шляпой в руке поджидает вас у ступенек экипажа. Эта формальность имеет своей целью узнать, довольна ли его милость, и в случае положительного ответа рекомендовать себя друзьям его превосходительства.

Тем не менее пусть путешественники, оказавшиеся в таком же положении, как и я, будут начеку с хозяевами гостиниц, которые обслуживают их сами: возможно, не все они будут выполнять обязанности стольника так же бескорыстно, как мой любезный хозяин из Перуджи, и несколько неосторжных слов, оброненных между супом и макаронами, могут обернуться к десерту прибытием местных жандармов, которые предложат достославному путешественнику либо проследовать за ними в городскую тюрьму, либо продолжить свой путь, что не избавит его превосходительство от необходимости заплатить за ночь, как я заплатил за излишки багажа.

Но на этот раз ничего подобного опасаться не приходилось: мы беседовали в течение всего обеда, однако о вещах, не имевших отношения к политике, и речь шла главным образом о Перуджино и Рафаэле. Во время десерта хозяин принес мне театральную афишу.

— Что это такое? — улыбаясь, спросил я его.

— Это список пьес, представляемых сегодня актерами эрцгерцогини Марии Луизы.

— Что мне делать с этой бумажкой, если вместе с ней вы не принесли мне сигару?

— Я подумал, что ваше превосходительство, быть может, пойдет на спектакль.

— Разумеется, мое превосходительство пошло бы туда с удовольствием, но, как мне кажется, в данное время моему превосходительству несколько мешают делать то, что ему хочется.

— И кто же?

— Да почтенные карабинеры, составляющие его свиту.

— Вовсе нет, они подчинятся приказам, которые ваше превосходительство соблаговолит им дать, и будут сопровождать вас повсюду, куда вам захочется пойти.

— Подумать только! В самом деле?

— Значит, ваше превосходительство арестовали в первый раз с тех пор, как вы путешествуете по Италии? — с удивлением спросил мой хозяин.

— Прошу прощения, но это уже в третий раз (мой хозяин склонился в поклоне), просто два первых раза я не имел возможности изучить, как это происходит, учитывая, что меня освобождали через час.

— Я полагаю, что вы, ваше превосходительство, расположены дать своему эскорту приличные чаевые?

— Два или три римских экю, не больше.

— Ну, тогда ваше превосходительство может идти куда угодно: вы платите по-кардинальски.

— О-о-о! — воскликнул я, выражая свое удовлетворение на три разных лада.

— Я пойду предупрежу карабинеров.

И хозяин вышел.

Я взглянул на афишу и увидел, что давали "Убийцу из любви к матери". Черт побери, подумал я, было бы досадно не увидеть подобный шедевр. Он, должно быть, переведен из пьес Беркена или г-жи де Жанлис. Раз уж мне приходилось потратить дополнительное экю на чай, я должен был увидеть подобное творение. В это мгновение вошли карабинеры, за ними следовал хозяин. Он остановился на пороге комнаты, так что лампой была освещена только его полудобродушная, полунасмешливая физиономия, и объявил о карабинерах его превосходительства. Мои молодцы сделали три шага по направлению к столу и остановились словно перед своим офицером, держа шляпу в левой руке, подкручивая усы правой, глядя ласково, словно вооруженные мушкетеры, и вытянувшись, как французские гвардейцы на параде.

— Послушайте, ребята, — сказал я, первым взяв слово, — я подумал, что вам, не часто бывающим в театре, было бы приятно пойти туда сегодня вечером. (Они переглянулись краешком глаза.) Я возьму ложу для себя и два места в партере для вас. Мы пойдем туда вместе. Я сяду в ложе, а вы поместитесь под ней. Подходит вам это?

— Да, ваше превосходительство, — ответили оба.

— Пусть один из вас пойдет за ключом от ложи, а другой принесет бутылку вина.

Карабинеры поклонились и вышли.

— Ну, мой дорогой друг, — обратился я к хозяину, — скажу вам, что вы знаете страну лучше, чем я, не правда ли?

— Да уж, — ответил хозяин с довольным видом, в котором ощущалось самолюбование. — Слава Богу, за пятнадцать лет, что я держу гостиницу, мне довелось оказать несколько мелких услуг подобного рода. Это никому не причиняет вреда, напротив, всем от этого только лучше — и путешественникам, и карабинерам.

— А хозяину гостиницы?

— Его превосходительство забывает, что за свой ночлег и стол платит веттурино, следовательно, мне нет никакого интереса…

— Да, а чаевые?

— Это дело моих слуг.

Я встал и в свою очередь склонился перед хозяином. То, что он сейчас сказал, было верно в буквальном смысле слова. Добрый человек оказал мне услугу удовольствия ради.

Четверть часа спустя мой посланец явился с ключом от ложи. Я взял шляпу, перчатки и спустился по лестнице, сопровождаемый одним из моих охранников. Другой стоял шагах в десяти от двери; увидев меня, он тут же тронулся в путь, так что к улице Корсо мы подошли втроем, следуя друг за другом на определенном расстоянии. Через десять минут я устроился в ложе, а мои карабинеры — в партере.

По названию пьесы я настроился на то, чтобы посмеяться и над ней и над актерами. Каково же было мое удивление, когда с первых же сцен я почувствовал, что захвачен происходящим. В итальянском переводе я распознал немецкое мастерство и не ошибся: я присутствовал на представлении пьесы Иффланда.

Во втором действии главная роль стала развиваться: ее исполнял красивый молодой человек двадцати восьми— тридцати лет, в чьей игре было много меланхолии и изящества, напоминавших о Локруа. С тех пор как я находился в Италии, я не видел ничего, что так бы приближалось к нашему театру, как рисунок и сценическое воплощение роли этим актером. Я поискал его имя на афише: его звали Коломберти.