Значит, художник не собирался изобразить первое сражение, поэтому перейдем ко второму.

На этот раз поединок состоялся между Сарпедоном и Патроклом. Вот как рассказывает об этом Гомер. Просим прощения у читателей за безыскусность приведенного нами перевода: он не похож на переводы принца Лебрена или г-на Битобе, но это не наша вина.

Оба героя сошлись, наступая один на другого.

Первый ударил Патрокл и копьем поразил Фразимела,

Мужа, который отважнейший был Сарпедонов служитель:

В нижнее чрево его поразил он и крепость разрушил.

Царь Сарпедон нападает второй; но сверкающий дротик Мимо летит и коня у Патрокла пронзает Педаса В правое рамо; конь захрипел, испуская дыханье,

Грянулся с ревом во прах, и могучая жизнь отлетела:

Два остальных расскочились, ярем затрещал, и бразды их Спутались вместе, когда пристяжной повалился на землю. Горю сему Автомедон пособие быстро находит:

Меч свой при тучном бедре из ножон долголезвенный вырвав, Бросился он и отсек припряжного, нимало не медля;

Кони другие спрямились и стали под ровные вожжи.

Снова герои вступили в решительный спор смертоносный,

И опять Сарпедон промахнулся блистательной пикой;

Низко, над левым плечом острие пронеслось у Патрокла,

Но не коснулось его; и ударил оружием медным Сильный Патрокл, и не праздно копье из руки излетело;

В грудь угодил, где лежит оболочка вкруг твердого сердца.

Пал воевода ликийский, как падает дуб, или тополь,

Или огромная сосна, которую с гор дровосеки Острыми вкруг топорами секут…^[89]

Битва, изображенная на мозаике, похожа на второй поединок Сарпедона еще меньше, чем на первый.

Где Фразимел, отважнейший служитель Сарпедона? Где конь Педас, раненный в правую лопатку? Где Автомедон, разрубающий постромки? Где, наконец, Сарпедон, пораженный в сердце? Разве что по мнению врачей времен Гомера, сердце находилось справа.

Значит, это не смерть Сарпедона.

Наконец, синьор Джузеппе Санчес увидел здесь поединок между Ахиллом и Гектором.

Докажем, что это отнюдь не поединок между Ахиллом и Гектором.

Вот отрывок из Гомера, послуживший, согласно синьору Джузеппе Санчесу, сюжетом для художника:

Одиссей приходит к Ахиллу и умоляет его забыть об оскорблении, нанесенном ему Агамемноном, но Ахилл ничего не желает слушать и, напомнив об услугах, оказанных им грекам, говорит:

… Пока меж аргивцами я подвизался,

Боя далеко от стана начинать не отважился Гектор;

К Скейским вратам лишь и к дубу дохаживал; там он однажды Встретился мне, но едва избежал моего нападенья.^[90]

Знаем, что вы сейчас нам скажете, г-н Санчес.

Вы не хотели выбрать один из поединков, о которых рассказывает Гомер, нет. Гомер, поэт, художник и историк, слишком точен в своих описаниях. Было бы слишком просто с Гомером в руках доказать вашу неправоту. Вы предпочли выбрать нечто неопределенное и утверждаете, что художник вдохновился несколькими словами, брошенными Ахиллом в гневе, и они послужили ему темой для картины. Это невероятно, но пусть будет так, примем вашу гипотезу.

Значит, по-вашему, это схватка Ахилла и Гектора у Скейских ворот.

Прежде всего, г-н Санчес, у Ахилла были сменные лошади. В ту пору у него были Ксанф и Балий, сыновья По-дарги и Зефира, и, следовательно, — бессмертные. Кроме того, у него был Педас, захваченный им при осаде Фив, — по словам Гомера, этот конь, хотя и был смертный, вполне был достоин того, чтобы его запрягали вместе с его божественными товарищами.

Но хотя Ахилл и был столь же умелым наездником, как член Жокей-клуба или берейтор Франкони, во время сражений он никогда не садился на лошадь. Еще этого не хватало! У таких героев, как Ахилл, была колесница, был возница, чтобы управлять ею, а в глубине колесницы находился целый арсенал пик и дротиков. Сражаться на коне? Да за кого вы принимаете божественного сына Фетиды и Пелея? Это хорошо для людей ничтожных и презренных, но во времена Гомера приличные люди сражались на колесницах. Послушайте Нестора:

Конникам первым давал наставленья, приказывал им он Коней рядами держать и нестройной толпой не толпиться. "Нет, — чтоб никто, на искусство езды и на силу надежный, Прежде других не пылал впереди с сопостами биться Или назад обращаться: себя вы ослабите сами.

Кто ж в колеснице своей на другую придет колесницу,

Пику вперед уставь: наилучший для конников способ".

К тому же, к вашему сведению, в то время у Ахилла было еще его оружие, ибо Патрокл был еще жив. Где же огромный щит, под тяжестью которого дрожала рука Пат-рокла? Где страшный шлем, одно колебание гребня которого обращало троянцев в бегство? Разве Ахилл говорит где-нибудь, что во время бегства Гектора у него, у Ахилла, была непокрытая голова? Разумеется, Ахилл не настолько скромен, чтобы забыть о подобном обстоятельстве.

Итак, вождь-победитель на мозаике не может быть Ахиллом, ибо победитель там не находится на колеснице Ахилла и на нем нет его доспехов.

Перейдем к Гектору.

Гектор, действительно, на колеснице. Но, к сожалению, на мозаике у побежденного вождя нет доспехов Гектора и к тому же он не того возраста.

Откуда г-н Джузеппе Санчес взял, что элегантный сын Приама, оспаривавший приз за красоту у Париса, приз за храбрость у Ахилла, был мужчина сорока пяти — сорока восьми лет? Право, хотя Гомер нигде не упоминает возраст Ахилла, все, что я могу сделать для г-на Санчеса, так это дать Гектору лет тридцать.

Я прошу прощения у г-на Санчеса, но я читал и перечитывал "Илиаду" и нигде не нашел, чтобы Гектор пользовался луком. Лучником в семье был Парис, и Гомер слишком умелый рассказчик, чтобы допустить подобное сходство между двумя братьями. Гектору нужно наступательное оружие храбреца: ему нужны дротики, с помощью которых он сражается на расстоянии в двадцать шагов; ему нужно копье с золотым ободом, которым он поражает, догоняя, своего противника; ему нужен меч для рукопашных боев.

А в качестве оружия защиты, где же шлем, подарок Аполлона, султан которого навевает ужас? Где большой щит, который Гектор перебрасывает на плечи, когда поворачивается к противнику спиной, и который полностью закрывает его? Наконец, где же панцирь, в который так глубоко вонзается дротик Аякса, что прорывает его до самой туники?

Если на побежденном воине на мозаике нет доспехов Гектора, если ему не столько лет, сколько Гектору, — значит, это не Гектор.

Из этого следует, что, если один не может быть Гектором, а другой — Ахиллом, значит, на мозаике должно быть непременно изображено что-то иное, а вовсе не схватка Ахилла и Гектора.

Я прошу прощения у моих читателей, но я решил исследовать все десять версий, одну за другой, дабы показать, что слепо доверять версиям не следует.

Теперь, как и всякий другой эрудит, я мог бы придумать одиннадцатую версию, но не стану доставлять такого удовольствия господам итальянским ученым.

Я просто расскажу им историю одного бедного сумасшедшего, которого я видел в Шарантоне и который показался мне не только мудрее, но и последовательнее, чем они. Его безумие состояло в том, что он считал себя великим художником, только что создавшим подлинный шедевр.

На картине, закрытой зеленой тканью, был изображен переход евреев через Красное море.

Безумец подводил вас к своему творению, поднимал зеленую ткань, и вы видели белый холст.

— Смотрите, — говорил он, — вот моя картина.

— Что же на ней изображено? — спрашивал посетитель.

— На ней изображен переход евреев через Красное море.

— Прошу прощения, но где же море?

— Оно отступило.

— А где евреи?

— Они уже прошли.

— А египтяне?

— Сейчас придут.

Скажите мне, разве итальянские ученые, которых мы только что процитировали, столь же мудры, а главное, столь же логичны, как безумец из Шарантона?