Через шесть лет после этого события, в сражении при Боргофорте, выстрелом из фальконета Джованни деи Медичи ранило в ногу выше колена, в то же место, куда он до этого был ранен при Павии. Новая рана оказалась тяжелой, вдобавок ее лечение осложнялось из-за старой, так что ногу решили отрезать. Врачи хотели было привязать Джованни к койке, но он возразил, что, поскольку это дело касается его прежде всех, ему следует видеть, как оно произойдет. Он взял факел и держал его до окончания ампутации, причем держал так твердо, что пламя ни разу не дрогнуло. Но либо рана была смертельной, либо операция прошла неудачно, только два дня спустя Джованни деи Медичи скончался. Ему было двадцать девять лет.

Эта смерть чрезвычайно обрадовала немцев и испанцев, на которых Джованни наводил ужас. До него, пишет Гвиччардини, пехота в Италии прозябала в ничтожестве и небрежении; он же, благодаря урокам, полученным от маркиза Пескары, преобразовал и прославил ее. Он так любил это свое детище, что оставлял пехотинцам причитающуюся ему долю добычи, ограничиваясь лишь своей долей славы. А солдаты были столь привязаны к нему, что называли его не иначе как отцом и повелителем; после его смерти все они оделись в черное, сказав, что не снимут траур до конца жизни. И сдержали слово: с этого времени Джованни деи Медичи стали называть Джованни делле Банде Нере, то есть «Джованни Черных Отрядов», — под этим прозвищем он и вошел в историю.

Джованни делле Банде Нере был прадед Марии деи Медичи, которая вышла замуж за Генриха IV.

Овдовев, Мария Сальвиати целиком посвятила себя заботам о сыне. Юный Козимо был окружен мудрыми наставниками и рос под бдительным материнским присмотром. Он получил серьезное воспитание и рано развился: познания в искусстве, в военном деле и в делах правления давались ему одинаково легко, однако с особым рвением он изучал химию и естествознание.

К пятнадцати годам его характер сложился настолько, что окружающие уже могли судить, каким он станет впоследствии. Как мы уже сказали, он рано развился, держался строго и даже сурово; он не скоро сближался с кем-либо и столь же не скоро позволял кому-либо сблизиться с ним; но когда он снисходил до сближения, это было свидетельством подлинно дружеских чувств, а другом Козимо был надежным; однако даже друзьям он не рассказывал о том, что собирается сделать, предпочитая держать свои замыслы в секрете до их свершения. Так что всякий раз создавалось впечатление, будто он стремится к цели, прямо противоположной той, какая у него была на самом деле, и ради этого на вопросы он отвечал всегда кратко и нередко туманно.

Вот каков был Козимо в то время, когда ему стало известно об убийстве Алессандро и бегстве Лоренцино: это бегство устраняло у него последнего соперника на пути к единоличной власти, и он не мешкая принял решение. Собрав горстку друзей, на которых можно было положиться, он сел на коня и поскакал из своего поместья во Флоренцию.

Козимо доверился горожанам и был за это вознагражден оказанным ему приемом: весь город высыпал на улицы и приветствовал его восторженными криками. Слава отца незримо сопровождала его, и толпа, в которой было немало солдат, служивших под началом Джованни деи Медичи, со слезами радости следовала за ним до дворца Сальвиати, восклицая: «Да здравствует Джованни! Да здравствует Козимо! Да здравствуют отец и сын!»

Через день Козимо был назначен главой и правителем Флорентийской республики. При этом ему было поставлено четыре условия:

быть равно справедливым по отношению к богатым и к бедным;

никогда не оспаривать власть императора Карла V;

отомстить за убийство герцога Алессандро;

милостиво обойтись с его побочными детьми — синьором Джулио и синьорой Джулией.

Козимо покорно признал эту своеобразную хартию, а народ радостно признал Козимо своим правителем.

Но с новым герцогом случилось то же, что случается со всеми гениальными людьми, которых революция возносит на вершину власти. Оказавшись на нижней ступени лестницы, ведущей к трону, они принимают диктуемые им законы, а добравшись до последней ступени, диктуют свои собственные.

Положение Козимо было затруднительное, особенно для восемнадцатилетнего юноши; ему предстояла борьба и с внутренними врагами, и с внешними. Правление слабое либо деспотичное, враждующие между собой и потому мешающие друг другу ветви власти, мощное давление то со стороны аристократии, то со стороны народа, неизбывное, как чередование приливов и отливов, и расшатывающее устои государства, — на смену всему этому должны были прийти твердое правление, единая власть и политическая устойчивость. Вдобавок нужно было еще соблюдать права и свободы флорентийцев, чтобы ни аристократы, ни горожане, ни ремесленники не почувствовали, что у них появился повелитель. Этим гордым конем, еще не покорившимся тирании, следовало править железной рукой, но в шелковой перчатке.

И Козимо такая задача была по силам. Скрытный, как Людовик XI, неукротимый, как Генрих VIII, отважный, как Франциск I, упорный, как Карл V, блистательный, как папа Лев X, он обладал всеми пороками, какие омрачают частную жизнь человека, и всеми добродетелями, какие придают блеск жизни общественной. Поэтому семья его была несчастна, а народ свой он осчастливил.

Супруга Козимо, Элеонора Толедская, родила ему пять сыновей и четыре дочери. Еще один принц умер, не дожив до двух лет.

Назовем его сыновей:

Франческо, взошедший на трон после смерти отца^[55];

Фердинандо, ставший герцогом после смерти Франческо;

дон Пьетро, Джованни и Гарсиа.

Дочерей Козимо звали Мария, Лукреция, Изабелла и Вирджиния.

Расскажем вкратце, каким образом в этом могущественном семействе обосновалась смерть, которая проникла туда, как и в первую семью в истории человечества, в виде братоубийства.

Однажды Джованни и Гарсиа охотились на пустошах Мареммы; девятнадцатилетний Джованни уже стал кардиналом, а Гарсиа пока что был всего лишь любимчиком матери. Весь остальной двор находился в это время в Пизе, где Козимо месяцем раньше учредил орден Святого Стефана: теперь он явился туда, чтобы торжественно принять полномочия великого магистра.

Братья, давно уже питавшие друг к другу глухую неприязнь — Гарсиа не мог простить Джованни, что отец любил его больше, а Джованни не мог простить Гарсиа, что тот был любимцем матери, — повздорили из-за убитой косули: каждый уверял, что это его трофей. В разгар спора Гарсиа выхватил охотничий нож и ранил брата в бедро. Обливаясь кровью, Джованни упал и стал звать на помощь. Прибежавшие люди из свиты принцев застали раненого в одиночестве, перевезли его в Ливорно и сообщили о случившемся великому герцогу. Козимо поспешил в Ливорно и собственноручно перевязал рану сына, ибо этот государь, один из образованнейших людей своего времени, обладал всеми медицинскими познаниями, какие только можно было иметь в XVI веке. Но, несмотря на заботливый уход, через пять дней после ранения, 26 ноября 1562 года, Джованни умер на руках отца.

Козимо вернулся в Пизу. При виде непроницаемой, точно бронза, маски, которую он обычно носил на лице, можно было подумать, будто ничего не произошло. Гарсиа добрался до города раньше отца, и мать спрятала его в своих покоях. Однако несколько дней спустя, видя, что Козимо ни единым словом не упоминает умершего сына, словно тот и не существовал вовсе, герцогиня уговорила убийцу броситься к ногам отца и молить его о прощении. Но юноша дрожал всем телом от одной мысли, что окажется лицом к лицу с отцом, а потому мать решила сопровождать его.

Великий герцог сидел, погруженный в задумчивость, в одном из самых отдаленных покоев дворца.

Увидев на пороге жену и сына, Козимо встал. Гарсиа тут же упал к ногам отца, обнял его колени, взмолился о прощении. Мать остановилась в дверях, протягивая к мужу руки. Козимо держал руку за пазухой; он выхватил кинжал, который обычно носил на груди, и со словами «Не будет Каина в моей семье!» ударил дона Гарсиа. Несчастная мать увидела, как блеснула сталь, и кинулась к Козимо. Но она успела только подхватить смертельно раненного сына, который, шатаясь, попытался встать на ноги и закричал: «Мама! Мама!..»