Те, кто заперся в канцелярии, поняли, что пора действовать, и хотели поспешить на выручку остальным; но дверь канцелярии, которую они, войдя, захлопнули за собой, была с секретом, и открыть ее можно было только ключом. Они оказались в ловушке и не смогли помочь архиепископу. Тем временем Чезаре Петруччи вбежал в залу, где заседали приоры, и, сам еще толком не зная, что происходит, поднял тревогу. Приоры тут же присоединились к нему; Чезаре старался подбодрить их. Они вооружились чем могли и приготовились к обороне. Отважный гонфалоньер взял на кухне вертел, провел приоров в башню и, став перед дверью, успешно отражал все атаки.
Благодаря своему облачению, архиепископ беспрепятственно прошел через залу, где подле трупов своих товарищей стоял схваченный охраной Браччолини, и знаком дал сообщнику понять, что скоро придет ему на помощь. И в самом деле, едва он показался на улице, как его обступили остававшиеся там заговорщики; но в ту минуту, когда они собирались войти во дворец, на улице, ведущей к собору, показалась группа сторонников Медичи, которые приближались, выкрикивая свой обычный клич: «Palle! Palle![54]» И Сальвиати понял, что теперь надо думать не о помощи Браччолини, а защищать собственную жизнь.
Фортуна изменила заговорщикам, и зло обернулось против тех, кто его разбудил. Обоих священников настигла и растерзала толпа. Бернардо Бандини, как мы уже сказали, увидев, что Лоренцо с помощью Полициано укрылся за бронзовыми дверьми ризницы, подхватил Франческо Пацци и вывел его из собора; однако, оказавшись у своего дома, Франческо ощутил такую слабость, что дальше идти не смог; и, в то время как Брандини обратился в бегство, он бросился на постель и с покорностью судьбе, равной выказанному им мужеству, стал ждать, что будет. Тогда Якопо, несмотря на свой почтенный возраст, решил занять место племянника: он сел на коня и в сопровождении сотни приверженцев стал разъезжать по улицам, выкрикивая: «Свобода! Свобода!» Но во Флоренции этого зова уже не понимали. Заслышав этот крик, те из граждан, кто еще не знал о случившемся, выходили из своих домов и в недоумении молча смотрели на Якопо; те же, до кого дошла весть о злодеянии, встречали старика глухим ропотом и угрозами, а то и хватались за оружие, чтобы подкрепить угрозы делом. И Якопо понял то, что заговорщики всегда понимают слишком поздно: поработители появляются лишь тогда, когда народы хотят быть порабощенными. Осознав это, он подумал о спасении своей жизни и, повернув коня, вместе с приспешниками поскакал к городским воротам, откуда направился по дороге в Романью.
Лоренцо затворился у себя в доме, говоря, что оплакивает брата, и предоставил действовать своим друзьям.
И правильно сделал: если бы он сам отомстил за себя так, как отомстили за него другие, то до конца своих дней вызывал бы одну лишь ненависть.
Юный кардинал Риарио, знавший о заговоре, но не о способе его осуществления, тут же отдался под покровительство священников, которые увели его в ризницу по соседству с той, где укрылся Лоренцо. Архиепископ Сальвиати, его брат и его кузен, а также Джакопо Браччолини, которых Чезаре Петруччи арестовал во дворце Синьории, были повешены — одни на Рингьере, другие — под окнами. Франческо Пацци, лежавшего в постели и истекавшего кровью, приволокли в Палаццо Веккьо. Чернь осыпала его ударами и проклятиями, он же с презрительной улыбкой на устах только пожимал плечами. Его повесили под тем же окном, что и Сальвиати, и он принял смерть не издав ни единого стона. Джованни Баттиста да Монтесекко, который, отказавшись убить Лоренцо в церкви, предоставил это двум священникам и тем самым, вероятно, спас ему жизнь, был обезглавлен. Ренато деи Пацци, не пожелавший участвовать в заговоре и из предосторожности удалившийся в свое поместье, не ушел от судьбы: он был схвачен и повешен, как и все его родственники. Старый Якопо деи Пацци, бежавший из Флоренции с отрядом приспешников, попал в руки горцев. Несмотря на крупную сумму, какую он предлагал им, — не за то, чтобы они отпустили его, а за то, чтобы они его убили, — горцы доставили его во Флоренцию, где он был повешен под тем же окном, что и Ренато. И наконец, по прошествии двух лет после этой драмы, однажды утром все увидели, что под окном Барджелло раскачивается тело повешенного: это был Бернардо Бандини, который бежал в Константинополь и которого султан Мухаммед II арестовал и выдал Лоренцо в знак своего желания сохранить мир с Флорентийской республикой.
Позднее клирос, где случилось это ужасное событие, по распоряжению Козимо I был переделан: его украсили скульптурной композицией из двадцати четырех фигур работы Баччо Бандинелли и его ученика Джованни делл'Опера. Главный алтарь создан тем же Бандинелли, за исключением резного деревянного распятия, созданного Бенедетто да Майано, а также скульптурной группы «Иосиф Аримафейский, поддерживающий тело Христа» — этого последнего куска мрамора, которого касался резец Микеланджело. Мастер предназначал его для собственного надгробия в церкви Санта Мария Маджоре; однако соборный капитул, проявив, если можно так выразиться, кощунственное благочестие, решил использовать почти необработанную глыбу для своего храма.
Над клиросом, на высоте 275 футов, парит знаменитый купол Брунеллески; купол оставался без всякого убранства, сияя лишь своей изначальной красотой и величием, до 1572 года, когда Вазари добился от Козимо I разрешения украсить его росписью. В день рождения великого герцога он взобрался на леса и собственноручно положил первые мазки. Таково было начало этой грандиозной, но посредственной работы, закончить которую художник не успел: после его смерти этим занялся Федерико Цуккари.
Портреты двух прославленных воинов — Джона Хоуквуда и Пьетро Фарнезе — смотрят со стены на надгробия двух прославленных художников, Брунеллески и Джотто. Эпитафию первому из них сочинил Марсуппини, второму — Полициано. Вторая эпитафия лучше, однако любая из них кажется весьма посредственной, если сравнить ее со статуей Брунеллески или картиной Джотто.
Выйдя из центральных дверей Санта Мария дель Фьоре, оказываешься перед другими дверьми. Это двери баптистерия Сан Джованни, знаменитые бронзовые двери Гиберти. Микеланджело всегда боялся, что Господь Бог отнимет у Флоренции этот шедевр, чтобы сделать из него врата Рая.
Самый ранний из храмов Флоренции, баптистерий Сан Джованни, о котором так часто и с такой любовью вспоминает Данте, был заложен в шестом веке и восходит ни много ни мало ко временам прекрасной королевы Теодолинды. Именно она властвовала тогда над всем этим обширным, цветущим краем, простиравшимся от подножия Альп до границ герцогства Римского. В ту эпоху разрозненные обломки рухнувшего мира представляли собой великолепный строительный материал для мира созидающегося. К услугам ломбардских архитекторов были уже готовые колонны, капители, барельефы. Они взяли все, что захотели, даже камень с латинской надписью в честь Аврелия Вера, и построили церковь, посвятив ее крещению Господню.
Этот суровый древний храм простоял без всяких изменений, в своей варварской наготе, вплоть до одиннадцатого века, когда пышно расцвело искусство мозаики. Мастера-мозаисты из Константинополя разъезжали по всему миру и повсюду запечатлевали на золотом фоне узкие, худые лица своих Иисусов, Богородиц и святых. Во Флоренцию был вызван Аполлоний, и ему поручили покрыть мозаикой свод баптистерия. Начатую им работу продолжил его ученик Андреа Тафи, а закончили Якопо да Туррита, Таддео Гадди, Алессо Бальдовинетти и Доменико Гирландайо. Когда храм стал таким прекрасным и великолепным внутри, флорентийцам захотелось украсить его и снаружи. И Арнольфо ди Лапо одел его стены мрамором. Работы по украшению баптистерия принесли благие плоды: пожертвования прихожан стали достойны храма. Для того, чтобы надежнее сохранить все эти богатства, решено было сделать в баптистерии двери из бронзы. В 1330 году Андреа Пизано получил заказ на изготовление южной двери — той, что выходит на Бигалло. Работа была закончена в 1339 году и вызвала такой восторженный интерес, что флорентийская Синьория торжественно вышла из своего дворца и в сопровождении послов Неаполя и Сицилии отправилась посмотреть на это чудо. Помимо прочих наград и почестей, скульптор — как свидетельствует его имя, он был родом из Пизы, — получил cittadinanza — флорентийское гражданство.
