— Она будет расстроена, — заметила девушка и судорожно поиграла пальцами.

— О, она будет в гневе, — заверил её мужчина, на секунду возвёл серо-голубые глаза к потолку, подобрался, представляя, что будет днём. — Ксара всегда была эмоциональной. Но мы сейчас не об этом, Кирса. Мы сейчас о тебе. И он просил тебе передать это.

Он протянул ей платок без узоров. Самый простой ткани, и его дочка обрадовалась с каким-то облегчением, взяла его, убирая свой в кармашек подола.

Принялась более усердно сминать тряпицу, складывать, комкать, разглаживать. Определённо тонкая вышивка её платка такие процедуры не выдержала бы.

— Рейнард мне всё рассказал. Что случилось на ярмарке, о своих чувствах, — проговорил владелец замка, не отводя взора от незаконнорожденной дочери. — И сказал, что ты ответила ему взаимностью. Это так?

— Да, — тихо ответила девушка, к щекам красиво и тонко прилила кровь. — Это правда, папа. Хоть я и понимаю, что это странно.

— Кирса, я хочу тебе только счастья, но ты же знаешь, — он замолчал, подбирая лучшие слова, — что мужчины могут быть очень убедительны в своих желаниях. И мой брат не только умеет убеждать и подавлять своей волей, он ещё и умён. Ты знаешь его с детства, и он всегда был рядом с тобой, дарил радость. Ты понимаешь, что он мог просто навязать тебе такое мнение, пользуясь твоей неопытностью? Убедить тебя в том, что это любовь?

— Я это знаю, но он не пытался меня убедить. Честно, — серьёзно заверила Кирса, с лица ушло стеснение, вернулось собранное здравомыслие. — Ни сегодня, никогда либо ещё. Он просто просто сознался в своих чувствах, хоть это и напугало меня.

— Напугало? — уточнил Реджинальд, который сверял сведения, полученные от брата и Корбина.

— Он выглядел таким разъярённым, и его эмоции были такими сильными. Я ни разу его не видела таким. И поняла, что он смотрит на меня как девушку, а потом ещё огорошил своими словами. Конечно, — она приподняла брови, прикусила губу, — это меня напугало и расстроило. Ведь он мой дядя, и всё так внезапно. Ну, я ударила ему в пах и убежала. А ещё опрокинула Гантрама — он хотел меня остановить. Но Рейнард не сделал чего-то дурного, не думай, просто меня всё это потрясло.

— Об этом он мне не рассказал, — отец не сдержал смешка, — уверен, что для него это всё пустяк.

А ещё граф отметил, что в замке стало на одного поганца больше — Гантраму брат рассказал о своих чувствах. Это очевидно. Впрочем, наставник всегда был глубоко предан Рейнарду. Даже больше, чем ему самому Корбл, воспитывавший с самого рождения. Так что этой всплывшей детали Гардог не удивился — дядьки служили верной опорой. Зато порадовался подтверждению дочери, что никто руки не распускал, не дурил ей голову. Да и говорила она обо всём этом не как убеждённая дурочка, которой романтика затмила глаза.

Они помолчали, потом Кирса рассказала о том, как ходила по ярмарке, как думала обо всём, признавая незримую связь и то, что дядя всегда очень нежно, трепетно к ней относился, закончила тем разговором в лесу. Реджинальд кивал и чувствовал определённую долю облегчения. Такое поведение брата успокаивало, устраняя часть тревоги. Если бы тот руководствовался только своим желанием, то зашёл бы дальше, подтолкнул бы девушку навстречу себе. Однако ничего такого в пересказе старший сын Рассела не приметил.

— Ладно, допустим, что он действительно серьёзен, что ты действительно чувствуешь к нему взрослую любовь, — подвёл он итог, показывая дочери, что открыт к обсуждению и не старается отговорить. — Но ты должна понимать, что мой брат нелёгкий человек. Не простой, Кирса. Даже если вас к друг другу тянет. Жить с кем-то это очень серьёзно, Кирса, и не всегда это легко и приятно. Да и ты с характером. Ты знаешь, что Рейнард разгулен, что он завсегдатай борделей, что он убивает и порой калечит людей. Не строй у себя в голове фантазий, что получив тебя, он изменится. Станет добрым и спокойным.

— Пап, я знаю, какой он человек. Я прекрасно всё это знаю. Но я и понимаю его. Я не буду сейчас с тобой спорить о чём-то, — девушка сглотнула, собралась с духом. — Я думаю, что мы сможем найти решение, какая бы проблема у нас не возникла.

— Я не уверен, что он никак тебя не трогал, когда ты была ребёнком и не могла этого упомнить или придать этому значение, — Реджинальд подался вперёд, безжалостно выговаривая всё это. — Потому что ты ему доверяла. Ты не можешь знать, какой он человек до конца. Он хочет тебя, хотел всё это время. Кирса, ты уверенна, что можешь ему доверять сейчас? Со всем этим?

Девушка понимающе, невесело усмехнулась, но решительно кивнула. Реджинальд нахмурился, но решил взять небольшую паузу. Чтобы самому всё осмыслить ещё раз, подобрать ещё слова, чтобы дочь могла подумать. Взвешенно и целиком по-своему, а не по чьему-то вполне серьёзному предложению, нормальность коего вызывала вопросы, хоть и становилось более понятным.

Он мог понять брата, пожалуй, даже принять всё это. Но только если убедится в том, что всё это настоящее и всё именно так, как ему говорят эти двое. Слишком высока цена ошибки — за счастье дочери мужчина был готов грызть не хуже родственника. Его первенец, рождённый в бегах. От любимой женщины. Первое чадо их любви. Нежданное, возможно, поспешное. Но его кровь и плоть.

— Папа, — прошелестел голос Кирсы, и он выплыл из дум и переживаний, сфокусировался на ней, ставшей очень серьёзной. — Ты помнишь ту ночь, когда у меня пошла лунная кровь?

Реджинальд чуть смутился, но поспешил кивнуть и отвёл взор лишь на пару секунд. Конечно, он помнил. Но тут же воскресил тот момент в памяти: Рейнард, пришедший к нему, со словами непонятной тревоги, их краткий обход, запах в комнате дочери, потом беготня за отваром, разговоры, успокоение, Ксара, которая рассказывала дочери, что и как. И, уже зная, всю подоплёку, мужчина нахмурился. Рейнард, вот кто его разбудит. Случайно? Да чёрта с два случайно.

— Он заходил к тебе тогда? — строго спросил Гардог, думая, что уже хорошо знает ответ.

— Нет, в том-то и дело. Я же говорю, он никогда не позволял себе чего-то излишнего в общении со мной. Никаких намёков, фраз жестов, — девушка покачала головой, показывая, что ей есть что сказать. — Когда вы ушли, боль не отпускала. Мне было очень больно. До слёз и воя в подушку. И я, ещё не осознавая сути запаха, пошла к Рейнарду.

Реджинальд похолодел. Он очень красочно представил себе всю ситуацию, как со стороны отпрыска, так и со стороны брата. С его губ сорвался протяжный выдох, руки поднялись к голове. Но Кирса положила ему ладонь на колено и подбадривающее подтолкнула. Мужчина кивнул, но показал ладонью, чтобы та дала ему время подготовиться к тому, что он мог и страшился услышать. Вопреки всем словам о том, что маркграф ни разу не трогал его дочь. Это говорил брат, это говорила и девушка. Он понимал это, однако страх памяти ожил со всей силой. Рассел… Ксара…

Тогда он не смог её защитить, а сейчас перед ним дитя. Он взял руку девушки, сжал. Готовый не то давать опору, не то желая её получить в тех словах, которые та ещё держала в себе.

— Я пошла к нему, потому что он всегда мне помогал, всегда знал, что мне нужно, — продолжила объяснять Кирса и чуть улыбнулась родителю. — Я сейчас могу представить, чем всё могло обернуться. Но тогда я просто хотела ощутить его поддержку, считала, что он сможет мне как-то помочь. И я пришла к нему. Первое, что он спросил: неужели мама с папой ничего не сделали? Словно он уже знал о том, что со мной и что вы были у меня. Я попросилась к нему, и сейчас мне думается, что от него пахло вином или наливкой. Я понимаю, как это для тебя прозвучит, но он просто велел мне лечь на кровать, лёг рядом и положил руку на живот. Начал рассказывать мне обо всём. И всё. Больше ничего.

— И он ничего не сделал? — слабо уточнил Реджинальд, сжимая её пальцы, заглядывая ей в мягкое лицо.