Чёрт, нет, нельзя отвлекаться!

Удар, ещё удар. Геральт бросается на экимму одним мощным прыжком, рассекая плоть на груди и быстро отскакивая назад. Поворот, новый удар… Бестия кружится вокруг него, то и дело исчезая в ночном воздухе, и он напрягает все отточенные чувства, улавливая малейшие движения рядом. Взмах руки, и Ирден рассыпается по опушке яркими искрами, снова показывая экимму – и, видно, ту это злит настолько, что…

…Всё случается с ошеломительной скоростью. Экимма бросается на него исподтишка, впиваясь в бедро, и он тут же рубит её по боку, но чёртова тварь оказывается проворнее. Чёрная лапа проносится перед глазами так быстро, что он даже не успевает понять, куда приземляется удар – и вдруг чувствует ослепительную боль в груди. Такой силы, что воздух застревает в лёгких и душит глотку. Вслепую Геральт выбрасывает вперёд меч, из последних сил прицеливаясь экимме под рёбра. Кажется, удар попадает в цель. Кажется, потому что перед глазами всё начинает стремительно темнеть.

Дышать становится всё труднее. Он успевает заметить, как экимма валится на землю с тяжёлым хрипом, в последний раз дёрнув когтистой лапой, и – тут же падает на колени сам. Всё закончилось. Теперь надо… Ах, зараза, да что же с ним такое. Руки сами касаются раны в груди, пачкаясь в чём-то горячем.

В чём именно, Геральт догадывается сразу же, как только нащупывает рваные края доспехов и разорванную плоть. Сиплый вздох срывается с губ с таким трудом, что отзывается внутри обжигающим пламенем. Холера, видимо, коготь прошил лёгкое; долго он не протянет. Всё в голове начинает плыть на волнах горячки, мигом охватывающей тело до самых кончиков пальцев.

Заражение, вдруг понимает Геральт, бестия была ядовита. Вот теперь ему точно конец.

Бессильно падая на холодную землю, он прикрывает глаза, силясь достать воздуха на ещё один рваный вдох. Мёртвая экимма лежит, раскрыв пасть в беззвучном крике, и слипшаяся от крови шерсть на её груди куделями свисает на землю. Вот уж не думал, что сдохну так, проносится в голове горькая мысль, от лап обычной упырьей суки. Перекатившись в сторону, Геральт сплёвывает кровь, заходясь в судорожном кашле. Ни один ведьмак ещё не умер в собственной постели, хотя жаль, что его черёд пришёл так рано. Будь у него чуть больше времени, он бы – он бы что? Не поехал бы в эту деревню? Брехня, дело в другом… Только он так и не может вспомнить, в чём.

Додумать Геральт не успевает, потому что тупая боль в груди резко превращается в другую: обжигающую, слепящую, достающую до самых костей. Дьявол, значит, это и в самом деле последнее, что он чувствует. Тело бьёт судорога, стукнув в висках колкой вспышкой – и прежняя боль вдруг начинает приобретать какие-то очертания.

Не очертания. Силуэт. Того, кого всеми силами он старался забыть. Это агония, проскальзывает слабое осознание, предсмертное видение. Ещё чуть-чуть, и…

Ох, его боль красива. У неё тёмные вьющиеся волосы, кольцами завитков спадающие на плечи. Блестящие, всегда задумчивые чёрные глаза. Изящная шея и плавные линии ключиц, проступающих под бледной кожей. Узкие ладони и холодные узловатые пальцы, умеющие быть удивительно нежными. Тонкие, изогнутые в мягкой усмешке губы, прячущие за собой… верную смерть.

У его боли есть имя. Длинное, сложное имя, которое Геральт помнит до каждого слога. И короткое, привычное. Дорогое.

Я так… и не нашёл тебя. Регис. Я…

Миг, и боль уходит. Сладкая тяжесть вдавливает его в землю, накрывая, как тёплое одеяло, и Геральт блаженно прикрывает глаза. Воздуха больше нет, но теперь ему всё равно – что-то внутри немеет, скованное ледяной плёнкой. Закрываются веки, подернувшись тёмным маревом, густым, как болотная тина, унося в далекое, бесконечное…

–…Геральт! Боги, что…

Голос? Откуда? Нет, так хочется быть здесь ещё, в этой ласковой неге, не надо…

–…Держись за меня! Держись! Сейча…

Грудину резко обжигает огнём, и вдруг пелена исчезает с глаз, словно её и не было; слышится чей-то далёкий, душераздирающий крик. Тут же сетчатку опаляет свет – и каким-то нутром Геральт осознает, что крик этот рвётся из его горла.

–…Тише, душа моя. Я здесь. С тобой. Я…

Чей-то сдавленный вздох. Вспышка едкой боли, такая невыносимая, что лучше бы он всё-таки умер. Мышцы выкручивает, как вертела. Зубы сводит от судороги в ребрах; кажется, что-то внутри разрывается и льётся по стенкам брюшины.

–…Нет, нет, не уходи, не…

Прикосновение твёрдой ладони; мощный поток тепла под кожу, заставляющий сердце забиться одним ударом. Горло наполняется чем-то влажным, и он хрипит, с трудом сглатывая. Тело трясёт, как в приступе лихорадки. Мир кружится перед глазами, вызывая тошноту, и голова сама бессильно откидывается назад.

–…Всё. Скоро станет легче. Потерпи, dragul me…

Перед глазами мелькают разноцветные точки, становясь всё чаще. Откуда-то с неприятным чавканьем звучит тихий свист. По груди течёт что-то мокрое, и вдруг он слышит – вдох.

Свой собственный.

– Х-ха, – надсадно хрипит Геральт, с трудом разлепляя пересохшие губы.

Затылком он чувствует, что лежит на чем-то мягком – кто-то заботливо подложил не то лошадиную попону, не то плед ему под голову, приподняв так, чтобы он не смог захлебнуться кровью. Интересно, и кто же такой этот странный спаситель? Медленно приходя в себя, Геральт ловит себя на мысли, что чертовски сильно хочет взглянуть ему в глаза. Сначала только взглянуть. Там, может быть, отблагодарить как следует. Нет, в самом деле, всё кажется таким чудом, что едва верится в происходящее.

Он жив, по-настоящему жив, и теперь должен знать, кому этим обязан.

Моргать так тяжело, что кажется, у него вместо век два громадных камня. С усилием смахнув с них блёклую пелену, Геральт медленно открывает глаза. И вдруг видит рядом… кого-то до боли знакомого. Вызывающего острое, щемящее чувство под рёбрами, перетекающее к жжению возле пупка.

Старого друга, рядом с которым сердце по полузабытой привычке полнится теплом.

–…Регис, – вырывается из горла потрясенный хрип.

Холера, конечно же, это он. Почти такой, каким Геральт его помнит, бледный и печальный, округливший свои чёрные глаза в тревожной гримасе. Правда, вид у него какой-то растрёпанный: наскоро завязанный хвост совсем сбился набок, да и старый лекарский балахон сейчас вымазан в чём-то липком и тёмном – и почему-то вызывающим дрожь.

В крови. Его, Геральта, крови.

– Какого…

Не веря своим глазам, он тут же – правда, с трудом – пытается подняться, но на плечо сразу давит мягкая рука, с силой заставляя снова лечь.

– Не сейчас, друг мой, – неожиданно говорит Регис твёрдым тоном, не терпящим возражений. – У тебя переломы рёбер и обширная лёгочная геморрагия. Словом, состояние, совсем не располагающее к разговорам. Ты меня понял? И не надо отвечать мне словами, Геральт, – быстро добавляет он, – Просто моргни, если согласен.

– Ты… Здесь…

– Ради всех богов, умолкни. Повторюсь, тебе не стоит тратить силы, – раздражённо перебивает человек… нет, вампир напротив, ещё и испачканный в его крови. – Твоё состояние до сих пор вызывает у меня беспокойство. И прежде, чем ты задашься вопросом, не являюсь ли я твоей бредовой галлюцинацией, – невесело усмехается он, – Скажу лишь, что, как мне видится, нам предстоит достаточно долгий разговор. Позже. Сейчас тебе нужен покой, dragul meu.

Зараза, опять это обращение, опять сложные фразочки и интонации; иллюзия так реальна, что кажется, протяни руку – и Регис будет таким же осязаемым, как прежде. Будто отозвавшись мыслям, на лоб ему тут же ложится прохладная ладонь в кожаной перчатке, и от приятного касания Геральт так и вздыхает, закрывая глаза.

– Дьявол, только не сотрясение, – бормочет голос рядом. – Геральт, ты сейчас меня слышишь?

Ну, что же, слышать-то он слышит, только едва ли верит собственным ушам, да и вообще ощущениям. С трудом Геральт моргает, снова поднимая глаза на старого знакомца. Нет, всё-таки что-то в нём изменилось. То ли внешне, то ли как-то внутренне Регис стал ощущаться сильнее. Жёстче и увереннее, чем прежде – а может, он всегда был таким, только Геральт этого и не замечал.