– Да понял я, понял, – вздыхает Геральт, не понимая на самом деле ни черта.
Уверен он только в одном: дело в Регисе. Потому что его отношение к другу меняется. Правда, в какую сторону, остаётся загадкой.
…Как это Геральт раньше не замечал, какой приятный у него смех? Каким изящным жестом Регис всегда прикрывает рот рукой, когда негромко посмеивается себе под нос, и каким ласковым теплом светятся в этот момент его антрацитово-чёрные глаза. Как коротко он дёргает плечом, когда чем-то расстроен, и как порой мягко проводит ладонями по шероховатым валунам или увядшей траве, задумавшись о чем-то своём. Как много в нём размеренного спокойствия, на которое хочется смотреть, не отрываясь, потому что оно вызывает удивительный покой на душе. И странное тепло в груди, согревающее, как пламя костра после долгого зимнего вечера. Но и не только это.
Давно, ещё до мутаций, когда Геральт был совсем маленьким, ему частенько снилось, как он падал с громадного обрыва. Весемир говорил, что это оттого, что он растёт. Эскелю тоже такое снилось, но он радовался этим снам, рассказывая, что в полете у него раскрывались птичьи крылья. Геральта же они пугали; высоту он никогда особенно не любил. То, что он теперь чувствует, когда Регис бросает ему мимолетную улыбку, тоже походит на свободное падение, отзываясь под рёбрами всё той же колючей щекоткой, от которой вспыхивает неясное желание быть ближе.
Обнять. Прижать к себе. Никогда не отпускать.
Конечно, Геральт никогда бы не сделал ничего из этого – это же Регис, его друг, а то, что он чувствует, судя по жизненному опыту, вообще-то, с друзьями не делают. Это, во первых. Во-вторых, Регис, возможно, всё-таки старше его чёрт знает, насколько, хотя их разница в возрасте давно перестала быть ощутимой из-за тех самых природных особенностей, на которые тот уже успел отмолчаться в который раз. В-третьих, он мужчина. Помня их недавний разговор, Геральт как-то попробовал целоваться с Эскелем по пьяни, чтобы всё-таки понять, как он относится к подобному. Вышло грубо, слюняво и неловко, – словом, не очень, – а утром Эскель протрезвел и дал ему тумака в плечо, чтобы впредь не лез с такими штучками. В общем, с сильным полом у него вроде как не задалось.
Вот только конкретно с Регисом всё сложнее; думать о нём в таком смысле даже… опасно. Потому что однажды на короткое мгновение Геральт представляет себе, как прикасается к его узким губам – и чуть не задыхается от жара, опаляющего лицо. Тяжёлое и влажное тепло, царапающее кожу, сразу наливается в нём внутри, пульсирует и перекатывается по венам. Ощущений становится слишком много, и он сразу запихивает этот образ далеко-далеко под замок в неприметные области памяти, запретив себе к нему возвращаться.
Выходит, что по всем пунктам то, что он ощущает, неправильно. Правда, странной щекотки в груди, которая появляется всякий раз, когда он в очередной раз попадает в видение и видит худощавую фигуру Региса вдалеке, это не отменяет. Она становится ещё сильнее, когда приходится смотреть тому в глаза. Из-за этого Геральт начинает всё чаще отводить взгляд в сторону и, как дурак, рассматривать то травяную поросль, то россыпь сосновых иголок, то ещё чего, что попадается под ноги.
– Какой-то ты подозрительно тихий в последнее время, – замечает Регис, когда они в очередной раз бродят по эльфским развалинам, – Я, конечно, ценю твою немногословность, но, кажется, в этот раз у неё не слишком хорошие побуждения. Тебе наскучили наши привычные места? Может, мне стоит вспомнить что-нибудь новое? Что думаешь, Геральт?
Сволочь ты, думает Геральт, смотришь своими глазищами, улыбаешься, болтаешь без умолку. Как будто всё по-прежнему. А мне разбираться ещё с этой щекоткой.
Да, хорошенько же жахнуло. Понять бы, что. Новые чувства захлестывают с головой, сносят бушующим потоком. Честное слово, лучше б он упал в Бездну Седны – из её вод, в отличие от этих, есть хотя бы минимальный шанс выплыть. Не получив ответа, Регис всё равно продолжает гадать, что с ним такое. Геральт не слушает, глядя на тёмные губы.
Но самое ужасное – и одновременно потрясающе, невыносимо приятное – происходит гораздо позже. После зимней попойки, на которой он празднует девятнадцатилетие, и очередного видения ему начинают сниться сны. Просыпаясь после этих снов, Геральт
обычно прикладывает все усилия, чтобы незамеченным выскочить ночью за пределы спальни и умыться в ведре с ледяной водой. Не дай Мелитэле, кто-то его увидит таким взвинченным; убьет паскуду на месте.
Потому что не иначе, как к нему является суккуб. Демон, питающийся человеческой похотью. Нет, вообще-то он не против, наоборот – эти сны будто подпитывают его новыми силами. Вот только Геральт никак не может понять, почему от суккуба, вопреки бестиарию, веет такой… мужественностью.
Нет, он точно спятил.
Первым делом хочется рассказать об этом Регису, но что-то внутри подсказывает, что торопиться с этим не стоит. Всё это слишком интимно, что ли, чтобы рассказывать напрямую «слушай, я каждую ночь развлекаюсь с демоном, только, похоже, это мужик». Невольное беспокойство, что его могут неправильно понять, здорово раздражает – хоть Геральт и сомневается, что открытый ко всему Регис на такое в принципе способен. Но дело не только в этом.
Говорить о сексе при Регисе, от одного взгляда которого желудок делает кувырки не хуже, чем сам Геральт на Маятнике, теперь так тяжело, что при мысли об этом щёки сразу начинает припекать, как от солнечного ожога.
В раздумьях проходит не одна неделя, прежде чем ему в голову наконец-то приходит гениальный план: можно ведь завернуть всё в какую-нибудь фальшивую обертку. Например, скорчить задумчивое лицо и задать какой-нибудь глубокомысленный сторонний вопрос – Регис такое любит. Но сторонних вопросов о суккубах, которые уже изучены вдоль и поперёк, чтоб их чума побрала, назревает не так много. Да и намекать как следует он не умеет. Так что, когда представляется случай, Геральт совершает неподражаемый по величине идиотизма поступок – правда, это-то он поймёт потом, когда будет снова обливаться ледяной водой посреди ночи, потирая пылающие кончики ушей.
День в его видении, спасибо Регису, выдаётся солнечный, но прохладный. По странному совпадению они снова оказываются в Дол Блатанна, но теперь это не пышущие летним жаром луга – стоит не то конец апреля, не то начало мая, и из-под земли среди свежей травы только-только начинают пробиваться стебельки первых цветков.
– Гляди-ка, волчок! – весело замечает Регис, уже ускакавший куда-то далеко вперёд по лугу, пока Геральт старательно поднимает ноги, чтобы не увязнуть в размокших комьях земли.
– Да подожди ты, – сердито ворчит он. – Что там?
– Только посмотри, как она прекрасна, – только и слышит он в ответ.
Что бы это ни было, отчего-то Регис присаживается на корточки и решает рассмотреть это под ногами – и, полный любопытства, Геральт наконец подбирается ближе.
– Первоцвет, – присмотревшись, хмыкает он.
У Каэр Морхена таких растёт полным-полно – Весемир называет их барашками, обычно в одном предложении с «Ламберт, кончай штаны протирать, пойди за барашками». Самому-то Геральту и близко не видится никаких барашков в маленьком кустике со скромными пучками ещё не распустившихся жёлтых соцветий. Зато Регис наверняка что-то в них замечает: неспроста он так любовно касается бархатных, ещё прозрачно-зелёных листков.
– Primula veris, – о, конечно, как же не пощеголять латынью. – Казалось бы, крохотный цветок, а столько удивительных названий. Ты знал, что в Велене первоцвет зовут небесными ключиками? Говорят, – он поворачивается, и в блеске антрацитовых глаз словно отражаются солнечные зайчики, – Его стебли – это ключи, которыми весна отпирает дверь к лету. Как по мне, на редкость поэтичная метафора.
– Ну-ну, – бормочет себе под нос Геральт. – А по мне, надо здорово нажраться, чтобы в этом, – и он указывает на робкие стебельки, – Увидеть какие-то ключи. Или чего угодно ещё. Кроме цветов.
