Вторая: если за телепатической болтовнёй всё идёт по-прежнему, то вот в их совместных видениях время течёт иначе, сильно замедляясь в реальности, и они могут бродить по воспоминаниям Региса сколько угодно – правда, если их не отвлечёт необходимость идти или чей-то зов, и обычно так Регис и убегает, срываясь на, как он говорит, неотложные случаи.

Третья: говорить обо всём этом никому не стоит. Ох, и глупо же вышло, когда он как-то ляпнул на занятии о том, что Aen Elle существуют. Хорошо, Весемир сделал вид, что этого не услышал, а остальные вроде ничего не поняли. В ту секунду Геральт сразу осознал, что его могут принять за сумасшедшего – а приятного в этом будет немного: увезут от греха подальше и будут относиться, как к прокажённому. Нет, всё должно так и остаться тайной.

Ничего ведь нет плохого в том, что он позволяет себе блуждать по иллюзиям. Вреда это не причиняет, да и потерянные крохи времени он быстро восполняет на тренировках, с удвоенным усердием то выписывая пируэты у врытой в землю Гребенки, то уворачиваясь от лап Ветряка – и с удовольствием замечая, что скоро становится в этом на голову лучше других. В нём вообще откуда-то берётся незнакомая, глубинная сила, разрастающаяся в крупнеющих мышцах и сухожилиях, и скоро Геральт понимает, почему.

Он взрослеет, и не он один.

Тринадцатая зима проходит быстро, как и четырнадцатая, разом меняя всех из его средней группы до неузнаваемости. Он и сам чувствует, что всё в теле становится неуловимо новым. Появляется белый пух на щеках, который Геральт втайне пытается скоблить тупым ножом, чтобы тот хоть немного не раздражал кожу. Плечи становятся шире, и сам он вытягивается вверх, резко вырастая из всех прежних вещей, чем вызывает недовольное ворчание Весемира. Голос тоже ломается, становясь низким и скрипучим, и, как ему кажется, препротивным. Хотя невелика трагедия, ему ж не выпендрёжничать; он будущий ведьмак, а не фанфарон какой-нибудь. Есть голос, и ладно, весь его смысл только в том, чтобы им можно было произнести нужное заклинание или выманить бестию из логова.

В зеркале Геральт тоже теперь видит другого человека. Угловатое, но всё же детское лицо изменилось: очертилась квадратная челюсть, стали более резкими скулы, подчеркнув и без того всегда мрачное выражение черт. Ну, теперь он хотя бы похож на кого-то, кто может представлять угрозу, не то, что пискля Ламберт, который уже не так охотно лезет на рожон – видно, чувствует, что Геральт способен по-настоящему его отделать. Правда, только в одном Ламберт остаётся себе верным: дразнится он все-таки поменьше, но меняет тему с чужой трусости на… девчонок.

Вообще-то почти у всех на этом фоне плывут мозги. Иногда Геральт даже боится заходить в общую спальню: натыкался он на всякое, особенно такое, после чего некоторым не хочется даже смотреть в глаза. Разговорчики по Каэр Морхену из обычных баек превращаются в похабные анекдоты и странные шепотки, кто у кого и что видел. Словом, творится полный хаос. Нет, Геральт не исключение, и ему тоже хочется… разного, но распространяться об этом он не стал бы даже под пытками. И зачем эти дурни бахвалятся пошлостями? Как будто хоть один из них приближался к девке ближе, чем на десять шагов.

Хорошо, что можно найти отдушину от этой темы в тренировках. Ну, и в общении с Регисом, который будто и не замечает перемен в его жизни, держась всё так же добродушно, но с подчёркнутой снисходительностью. Будто он ребёнок какой-то… Ещё немного, и Геральт начнёт готовиться к переходу в самую старшую группу, из тех, кто потом выходят на Испытание Медальона, так что такое отношение в самом деле бьёт по гордости. Тем более, когда Регис вписался в его жизнь так плотно, что он уже и не представляет, как было раньше. После их головокружительных путешествий на душе у Геральта всегда тепло и спокойно, да и впечатлений хватает столько, что эти видения даже начинают повторяться у него во снах.

И, нет, он бы не жаловался, если бы Ламберта не перевели к ним в спальню. Ох, ещё в первый день его обустройства Геральт почуял: с этим гадом до сих пор надо держать ухо востро – не ровен час, опять найдётся повод бить тому морду. Даже странно, что нашёлся он не скоро. Но все-таки нашёлся. Как-то за ранним завтраком, уныло ковыряя ложкой в ржаной каше, Геральт слышит с противоположного конца стола неожиданное:

– А как болтал, всю спальню перебудил. И ещё мычал, – вовсю треплется Ламберт, так и сверкая на него жёлтыми, тоже после мутаций, глазами. – Девку, наверное, во сне щупал. Эльфу какую-нибудь. Скажи, Геральт?

Всё лицо так и опаляет жаром, заставляя сжать зубы от недовольства. Что там ему снилось-то? Эльфские развалины? Регис? Ну, в любом случае паскудам слова не давали, так что Геральт тут же берёт себя в руки.

– Отвали, – злобно отвечает он, отставляя тарелку с кашей в сторону.

– Ну, точно щупал! – гаденько ухмыляется Ламберт, – Смотрите, как щерится! У-у, злюка, хоть бы рассказал!

– Ламберт, прекрати, – доносится взволнованное рядом: Эскель. С Эскелем они теперь, как ни странно, неплохие товарищи, и неудивительно, что тот решил вступиться – кажется, у него одного из всей группы ещё остаётся голова на плечах.

Но, чёрт возьми, Геральт не позволит защищать себя, как какую-то даму в беде.

– Сам разберусь, – пихает он друга локтем в бок. Видно, заметив сердитое лицо Эскеля, Ламберт только скалится в ответ.

– Если неинтересно, так и молчи сам! Ну, Геральт, какая эльфа была-то? Красивая хоть?

– Ещё слово, Ламберт. Ещё слово, и ты заткнёшься.

В столовой неожиданно становится очень, очень тихо. Слышно только, как потрескивают поленья в камине и как доносится слабое эхо от стука жестяных ложек о тарелки. Кажется, вся группа замирает в ожидании следующего действия. Точнее, драки.

А драка будет, потому что Геральту уже хочется стереть мерзкую улыбочку с лица на другом конце стола.

– Или, может, тебе не эльфа снится? – вдруг прищуривается мелкий гад. – Не девчонка, а?

Рывком Геральт вскакивает на ноги, подлетая к скамье и хватая Ламберта за грудки:

– Чего сказал? – угрожающе цедит он, – Повтори, падла!

Молчание тянется медленное, изводящее остатки самообладания. Жёлтые кошачьи глаза вспыхивают опасным огнём.

– Что слышал. Я тебя не боюсь, собака. Хочешь бить, бей!

– Ах ты…

Удар приходится Ламберту в нос, и, яростно зашипев, он хватает Геральта за волосы в ответ, пытаясь приложить об стол. Ха, не тут-то было. С металлическим звоном разлетаются по полу тарелки; мгновенно поднимается шум, гам и беготня. Кто-то пытается разнять их осыпающий друг друга тумаками клубок, но куда там – Геральт бьёт с силой, ожесточённо, без всяких сожалений. Потому что достал, ублюдок. Достал лезть в его жизнь и выворачивать её под удобным ему углом. Сухой кулак врезает ему прямо в глаз, и на секунду всё вокруг мутнеет. Не помня себя, Геральт замахивается почти вслепую, но не успевает, потому что видит в дверях массивную фигуру.

Весемир приближается к ним стремительным шагом, грозно топорща усы.

– Вы что тут устроили, обалдуи?! – грохочет он, с силой хватая Геральта за шкирку, – Опять ты?!

– Он лез, куда не надо, – глухо произносит Геральт, сплёвывая на пол кровавую слюну так, чтобы попасть Ламберту на сапоги.

– Это ты совсем тёплый на голову стал! – взвинчивается тот. – И слова сказать нельзя!

– Я тебе сейчас так…

– Вон отсюда, оба! – мгновенно заставляет умолкнуть разозлённый наставник. – Не знаете, куда силу девать – пойдёте на кухню! А хочется рожи друг другу чистить, так разберитесь по-мужски, на мечах. Нечего по полу кататься, как два кмета. Вон отсюда, кому сказал!

…В общем, это-то он и пересказывает Регису поздно вечером, упрятавшись в нишу у спален и погрузившись в видение. Раздражение пробирает его до костей, и изо всех сил Геральт сдерживается, чтобы не психануть снова: одна мысль о том, что Ламберт пытался ещё раз при всех его высмеять, вызывает колючий гнев в животе.