Регис, его Регис… С развороченными в чёрное месиво руками, близкий и одновременно такой далёкий, сейчас он выглядит по-настоящему обнажённым. Куда сильнее, чем без одежды: до самого своего громадного сердца, протянутого под молчаливый суд. Сердца, бьющегося так быстро и гулко, что может сойти и за человека.
Правда, сейчас значить это может только одно.
То, что его чёртового вампира нужно взять за руку, как тот научил в своё время сам. Потому что нет ничего постыдного в страхе, особенно поделённом вместе. Так что это и остаётся сделать, и, осторожно коснувшись бледной кожи у шрамов, Геральт крепко берётся за узкую ладонь.
– Ничего не бойся, – изо всех сил по старой привычке посылает в голову он и неожиданно – после стольких дней тишины – слышит ответ.
– Я не боюсь, – отзывается мягкий голос в висках. Голос того, кто в молчании сидит напротив, изумлённо глядя на него антрацитами глаз – и тут же, будто и не изумившись вовсе, добавляет простое:
– Я ничего не боюсь рядом с тобой, dragostea mea.
– Тогда скажи это, Регис, – с готовностью отвечает он, – Просто скажи.
Почему-то в этот же миг в комнату влетает сквозняк, будто по воле чьих-то чар. Свежий и ледяной, он проносится у окна, взъерошив им волосы; подняв в воздух запахи их обоих. Едкий дух конского пота, насквозь впитавшийся в его, Геральта, одежду, и жёсткий – ржавчины на кольчуге. Горечь дешёвого мыла, которым он утром успел поскрестись в бадье. Грубые нотки кожи, которой отделаны доспехи, и шерстяной ткани штанов.
Сплетающиеся с другими, совсем иной природы. Душистого аромата полыни, шалфея и зверобоя. Мягких оттенков… кажется, волос, недавно вымытых с отваром крапивы… и, чёрт возьми, естественного запаха тела. Нечеловеческого тела. Запаха крови и мокрой земли, знакомого и привычного ему, ведьмаку. Настоящего, природного запаха смертоносной твари.
Высшего вампира, накрепко связанного с ним судьбой.
– Ты мой наречённый, Геральт, – наконец очень, очень тихо говорит Регис, – Мне очень жаль.
Жаль?! Жаль?!
Нет, ещё раз… ЖАЛЬ?!
–…Точно сдурел, – стряхивает с себя шок Геральт и начинает соображать.
Кто-то же должен. Особенно в тот момент, когда Регис уже открывает рот для, бесспорно, важных и нужных пояснений, которых не успеет сказать. Рывком Геральт наклоняется вперёд и просто-напросто впивается поцелуем в тонкие губы, надёжным способом донося то, что думает. Всё до последнего слова, что ему есть произнести в ответ.
Клятву – даже неважно, о чём именно. Просто клятву быть.
И, боги, вот теперь всё действительно становится настоящим. Реальным настолько, что кровь мигом закипает под кожей, заставив забыть обо всём. Кроме того, как Регис – его друг, его вампир, его диллингенский медик – начинает принадлежать ему окончательно. С движениями ласковых губ навстречу, со всем теплом своего шёлкового рта… И острыми краями клыков. Дёрнувшись, Геральт всё-таки режется о них, опять позабыв про осторожность, но теперь – наплевать. Потерпит, не сахарный. Не отрываясь от поцелуя, он даже не заикается о боли, потому что хватит с них на сегодня разговоров.
Впрочем, если понадобится, они всё же поговорят. Только уже не словами.
– Чёртов… псих, – мысленно бормочет Геральт, задыхаясь между поцелуями, – Упырь херов… Как додумался-то…
– Попрошу, – так же рвано отзывается в его голове вампир, обхватывая его за шею руками. – Значит, вот так ты решил отплатить за правду? Оскорблениями?
Невольно фыркнув, он касается бледных, вмиг порозовевших скул саднящими губами – и наконец тянет Региса на себя, заставив сесть на колени. В привычной позе близости и доверия; единства, в котором слышно биение двух сердец, ускоривших друг за другом бег. По позвонкам пробегает новая дрожь, и Геральт торопливо касается губами других губ, на сей раз без порезов; потому что клыки уже убраны, отозвавшись едва ощутимым напряжением в висках, и теперь… Теперь можно всё.
Столько, сколько заслуживает его чёртов вампир. Его наречённый.
– Ну, и почему ты молчал?
– Никогда… Я и не молчал, Геральт. Никогда не смел, – поцелуй, быстрый, жадный, отчаянный, – Ты и без того знал это, любовь моя. Лишь понимал… иначе.
Миг, и чувства сносят всё внутри лавиной своей новизны. Мир вокруг отчего-то становится острым, иным, будто он ощущает не собственными рефлексами, но другими, ещё более восприимчивого тела. Ощущения захлёстывают с головой, заставив обнять Региса крепче, вцепиться, вжаться в него как можно ближе. Тонкого, надломленного и открытого, и, чёрт подери, такого дорогого; своего до последнего дюйма. Того, от кого он, Геральт, теперь никогда не оторвётся в здравом уме.
Руки сами расплетают незатейливый узел, проводя по тёмным волнам волос, пахнущих крапивой и зверобоем. Теплом, домом… Зараза, да словно самой любовью. Всем, чего не хватало в видениях, но, оказывается, теперь так нужно.
–…Как ты вообще мог подумать, – отрывисто произносит в мыслях Геральт, – Что мне жаль. Имей… совесть, Регис. Я люблю тебя, а ты…
– Ох, я вовсе не то…
Ещё поцелуй: долгий, влажный, теперь глубокий. Длинные пальцы ослабляют кожаный ремешок в его волосах, оглаживая затылок и шею, и вдруг в голове неожиданно проскакивает быстрый, как молния, образ. Чужой, не принадлежащий его, Геральта, рассудку. Тёмная комнатушка и белые простыни, замоченные в хлоре… Пучки трав, медный тигель и оплывшие свечи, в свете которых рождаются мечты – о том, чтобы прикоснуться к нему вот так, здесь и сейчас, в этом лихорадочном порыве.
– Это… что, – против воли произносит Геральт вслух, на миг разорвав поцелуй. – Тоже связь? Я вижу твои мысли, что ли? Воспоминания?
– Похоже… на то, мой дорогой ведьмак. Похоже на то, – не менее поражённый, шепчет Регис – и распахивает до того прикрытые веки.
И тут же сжигает багровым пламенем радужек дотла. Маня им, как огонь глупого мотылька, и успокаивая, словно свет костра после долгого пути. Для него одного, для ведьмака, не заслужившего подобной ценности, но почему-то обретающего её раз за разом. Дьявол, а Регис прав, он действительно всё знал – когда-то давно, каким-то глубинным чувством, почти возникшим ещё в пещере у фледера и позволившим довериться незнакомцу в алом, как кровь, плаще. Руки в порыве ласки гладят стройную спину и острые лопатки, и, вздохнув, вампир сам приникает к нему губами, крепко вцепляясь узкими ладонями в плечи.
– Боги… Ты даже… не представляешь, – с трудом выговаривает откровение он, оглаживая его, Геральта, мышцы спины, – Как я хотел надеяться… Как сильно…
– Я здесь, Регис. Теперь здесь, – вздох, на минуту, чтобы сильнее сжать в объятиях в ответ. – И никуда не денусь. Даже если вздумаешь выгнать на мороз.
– Никогда… Стой, что… Вот это покалывание… Откуда?
Под кожей вдруг проносится вспышка, маленькая, едва уловимая, и тут же в ответ слышится тихий, почти смущённый стон, отзываясь волной горячих мурашек по телу. Ох, а вот этого Геральт не ожидал, и, видят боги, скажет спасибо всем своим мутагенам. За то, как теперь вампир льнёт навстречу покалываниям от прикосновений, и за то, как приятно знать, что почти все отличия от видений до удивления хороши.
– Эманации. Знаешь, что это, Регис? Ведьмачье…
Новая вспышка: сильнее, отчётливее, так, чтобы точно развеять сомнения в том, что это похоже на морок. Вздрогнув от удовольствия, Регис закусывает губу и почти неосознанно двигает бёдрами вперёд. Быстро напомнив, какой он на самом деле, каким был и будет из тысяч кусочков того, что в нём знакомо. Разным – и всякий раз настоящим. Искренним.
Видно, поэтому тело эманирует рядом с ним сильнее, чем с каждым, кто Геральта касался. Не просто же так вампир теряет мысль, отвлёкшись на ещё одну волну короткой дрожи и, видно, даже не подозревая, как сильно у него горят щёки.
– Кажется, читал… – вздохнув, вспоминает он, – Ох, Геральт… Ești dragostea vieții mele…
Чёрт возьми, а теперь становится ясно и это: не веря своим ушам, Геральт слышит неизвестный язык, как общую речь. Язык мира, канувшего в небытие, с которого больше не требуется перевод. Потому что он вдруг понимает, что раз за разом говорит Регис. Простую истину, что он, Геральт, любовь всей его жизни. Всей его долгой, многовековой жизни, которая шла к нему одному.
