Мысль об этом причиняет боль такой силы, что в какой-то момент он уезжает на Плотве подальше вглубь первой попавшейся чащи и – просто кричит в пустоту. Отчаянно, надрывно, выплескивая злость на всё. На собственное бессилие, на то, что не может сделать ровным счётом ни хрена, потому что не знает ни слова, ни одной фразы из учебников о подобной магии. На саму эту магию и чёртового вампира, который сломал, скомкал и изорвал в нём последние остатки сердца, лишив даже права на то, чтобы всё изменить.
В самом деле, Регис ведь сам говорил, что связь ему подвластна. Отчего тогда он не может вернуть прежние видения? Или он, Геральт, своим поведением испортил что-то окончательно, и это вампир так оборвал всё своими хвалёными чарами?
Тогда зачем это было нужно? Зачем?
Крик звенит в лесной тишине, отзываясь эхом по стволам деревьев, и быстро срывается на хрип. Кажется, даже Плотва, испуганно фыркнув, поджимает уши. Чёрт, лучше б он был таким же простым, неразумным животным, или бы сдох тогда, от рук упырицы в Залипье. Или, что лучше, на Испытании травами, чтобы сразу лишить возможности впутаться во всю эту муть. Ярость боли прожигает грудную клетку не хуже любой кислоты, и от жжения Геральт закусывает губу, чувствуя, как под рёбрами растет дыра. Чудовищных размеров дыра, сквозь которую теперь проносится всё, чем он наполняет – нет, пытается наполнить жизнь.
Той зимой он даже не приезжает в Каэр Морхен. Почему-то кажется невозможным оторваться от окрестностей Вызимы: словно, если он отсюда уедет, то избавится от последних остатков надежд – и, холера, этого Геральт боится больше всего. Обманываться оказывается легко, но это единственное, что может теперь успокоить; хоть немного притупить леденящие уколы пустоты внутри.
Не думать о том, кого обрёл и сразу же потерял. Кого любит. Одна эта мысль заставляет горло сжаться так сильно, что раз за разом он задыхается, только изредка перебиваясь на то, чтобы залить удушье какой-нибудь особенно паршивой водкой в очередной пустой комнатёнке.
Чёрт знает, сколько он так мотается по трактам, в конце концов осознав, что в Вызиме ловить больше нечего. По безудержному порыву перед тем, как уехать, он надирается до синих чертей, и утром у Геральта случается такое похмелье, какое не бывало ни от одной попойки в Каэр Морхене. Пусть. Дурнота позволяет немного отвлечься от жжения в груди, и он ей, наверное, даже рад. Рад вообще всему, что кажется мерзким и поганым: чудовищам, которых убивает, немытым и сварливым кметам, прогоняющим его с дороги, зараза, даже промозглому снегу, быстро превращающемуся в холодный дождь. Чему угодно, хоть немного не напоминающему о том, как могло бы…
Ты же обещал, что никогда не оставишь меня, однажды с позорным надрывом думает он, и в этот раз всё-таки наврал.
Что хуже, он даже не может работать, как раньше. После убитых бестий на ум приходит то, как он по привычке делился рассказами о поединках. С ним, с вампиром, который больше его не слышит – и сам не расскажет о своих буднях. Холера, да Геральт готов уже слушать про что угодно, про гной, дерьмо и самые жуткие травмы, лишь бы у него в голове вновь появилось хоть что-то из прежнего; того, что давало какой-никакой зыбкий смысл.
Даже нелепо вспоминать о том, как там, в Элландере, он думал, что переживает боль утраты. Тогда как у них ещё была возможность всё вернуть; ещё было то чувство тепла и тянущихся нитей, которому не страшна никакая ссора. Чувство, которого больше нет.
В какой-то момент, вынырнув из потока сожалений, он даже предполагает, что Регис мёртв.
Осознание застигает врасплох после очередного заказа на призраков в какой-то усадьбе, прошибая холодным ужасом с ног до головы. Пусть высших вампиров почти невозможно убить, но… Мог же ведь Регис опять что-то сделать с магией крови? Правда, неясно, что и зачем, но, зная его, мог. Особенно, если дело касалось его, Геральта, защиты от чего-то, о чем он, конечно, не знал. Вмиг вспоминаются те же гигантские челюсти – и клятвы горячечным шепотом, от которых дыра в груди сразу начинает гореть по краям. Так, что лучше бы он этого не вспоминал.
Потому что в ту же секунду понимает, что пришло время искать, и неважно, какой ценой. Уже наплевать на туманные разговоры, тем более, если смерть может угрожать одному из них. Что бы его ни убило, сначала он найдёт Региса и убедится, что с ним всё в порядке. Там – будь что будет, пусть хоть гонит его куда подальше, только бы его чёртов вампир был жив. Только бы дело не касалось кровавых ритуалов, или что они делают там со своей магией.
Всё остальное решаемо. Как только он доберется до Региса, всё будет решаемо, потому что они команда. Соединённая Предназначением, которое уж точно сильнее любых, даже самых ужасных челюстей. Так что Геральт найдёт его, того, кого любит, хотя всегда считал, что вообще не способен любить. Пока вампир не выкинул ещё какой-нибудь ерунды из исключительно благих побуждений, пожертвовав на этот раз собой.
Пусть сраная связь засунет себе все ограничения, куда захочет. То, что он чувствует, важнее и сильнее любых связей, и дать себе право об этом забыть сейчас сродни предательству – как Региса, так и его самого.
Поразмыслив, он наконец решает, что ему нужен план.
По счастью, очертания этого самого плана начинают проявляться довольно быстро. Всё, что, в общем-то, по рассказам Региса Геральт знает о вампирах – то, что в большинстве они все друг друга знают: чувство стаи и прочее, которое сейчас оказывается так кстати нужным. С этого-то он и начинает, прислушиваясь к разговорам в корчмах и рыща, как коршун, в поисках заказов на упырей. Неплохо бы наткнуться на альпа или, ещё лучше, бруксу; конечно, хорошо бы ещё не откинуться по ходу, но то дело десятое. Да и не то, чтобы Геральт боялся такой эфемерной чуши, как смерть. Особенно теперь.
Сначала он выяснит, откуда начинать поиски, а там всё встанет на свои места.
Злая ирония не заставляет себя ждать. На бруксу Геральт натыкается почти случайно, в одном из кварталов Марибора, где осел на зимовку. В иных бы условиях он, может быть, даже бы удивился странному совпадению – нечасто поймаешь бруксу в городе, да ещё и зимой – но теперь ему уже не до этого. Поговорив со стражей и прикинув частоту нападений на окраине квартала, он сразу убеждается в том, с кем имеет дело, и начинает готовиться. Неясно, к чему: к битве или допросу с пристрастием, но скорее всего к паре отменных царапин на теле. С которыми, впрочем, он разберётся позже. Когда узнает хоть что-то.
Так и случается, что, выпив Чёрной крови и как следует смазав маслом меч, Геральт выходит на охоту. Как волк, притаившийся в сумраке лесных крон; как дикий кот, приметивший утку в зарослях камышей. Как хищник, которым всегда умел быть лучше других.
Как чудовище, которое должен теперь отыскать, несмотря ни на что.
Чёрную, едва заметную фигуру в плаще он ловит краем глаза за углом одного из покосившихся домишек, и успевает среагировать быстрее, чем сообразить. Брукса прыгает на него моментально, одним движением, грациозная, как пантера. В любую другую секунду он бы, может, и восхитился красотой её движений; но не сейчас. Сейчас за него говорит серебряный меч.
Взмах лезвия, поворот, удар. Вёрткая тварь, ускользнув от его руки, переходит на беспроигрышный приём: ужасающий, пронзительный крик. Режущий по вискам и раскалывающий череп шипами боли, он даже успевает оглушить на долю секунд, но Геральт сильнее боли. Иначе не смог бы больше существовать. Сжав зубы, он отскакивает от волны крика – и медленно, медленно обходит бруксу по кругу, чтобы броситься на неё вперед. С выпадом, наотмашь рубанув мечом по воздуху, он делает финт и уходит вбок, опасаясь нового звукового удара.
Тут же на собственную удачу подмечая рваную рану у бруксы в боку.
Впрочем, ещё нельзя расслабляться. Ослабшая, она всё равно может прикончить его в любой миг – и быстро подтверждает эту мысль. У неё даже хватает сил исчезнуть в ночном воздухе; правда, на то у Геральта для неё припасён Ирден, вспыхивающий лиловыми знаками на брусчатке. Брукса выскакивает на него из темноты, метнув когтистой лапой в отчаянной атаке, юркая, стремительная, как тень… И – вдруг коротко вскрикивает, обмякая в бессилии на острие его серебряного меча.
