– Ре… гис, – отрывисто выдыхает Геральт в ритм движениям руки, откидывая голову на песок, – Хва… тит… Я… хочу…
Того, что хотел всегда, вспышкой проносится в мыслях, слишком, слишком долго. Большего. Того, что сожжёт меня дотла.
Тебя.
–…Рад видеть, что мы с тобой в этом солидарны, dragostea mea, – почему-то меняется обращение, падая в гулкую тишину, но почему, он уже не в силах понять.
Мир останавливает бег, и кажется, даже время стирается без следа. С отчаянием Геральт поднимает молящий взгляд, прося, чтобы его мучитель сделал уже хоть что-то… По крайней мере надеясь, что это сработает.
И то, как это срабатывает, напрочь сносит ему мозги.
Потому что всё очень быстро превращается в стремительный темп рывков и его хриплые, бесстыдные вскрики. Плевать, что он прокусывает губы до крови; плевать, что в ноги, спину и зад впиваются сотни песчинок, что где-то вдали солнце уже окончательно садится за горизонт, заставляя воздух остыть. Плевать на всё. Есть только власть бледных пальцев, раз за разом напоминающих, кто на самом деле всё это время всегда был сильнее, кроясь за утончённой человеческой обманкой. Власть чужого дыхания и жадного языка, яростно вторгающегося в его рот и в чётком ритме проникая всё глубже. Так, что кажется, будто его подчиняют и здесь, всецело и без остатка. Будто присваивают его сердце – как и должно было всегда быть.
–…Регис, – раз за разом срывается судорожное, – Б-блять… Ре…
–…Я здесь, душа моя, – вторит ему мягкий голос, сцеловывая с губ стоны, – Я всегда здесь. Я всегда буду рядом. Всегда… Ох-х, Геральт…
Руки сами находят холодную спину, грудь, бёдра, чёртов член – и касаются всего, запоминая, отзываясь, лишь бы донести… Донести… Что же…
– Скажи… Имя, мой… дорогой, – требует клыкастый рот, – Имя…
–…Мх-х, Ре… гис… Не остана…
Рывок, ещё один, ещё сотня. На мгновение он открывает глаза и встречается взглядом с алыми радужками, так, чтобы видеть того, кто был с ним всё это время на самом деле. Демона из его снов, властного и безжалостного… И вдруг – в тот же миг – его лба касаются влажные от поцелуев губы, нашёптывая по кругу одну и ту же молитву. Бесконечно мощную, как заклинание, как клятву на языке мира, канувшего в небытие.
– Ești dragostea… vieții mele, – хрипло шепчет знакомый до боли голос. Преследовавший его слишком долго, в видениях и снах, в радости, успокоении и веселье, в боли и нежности, давно поделённых на двоих. В страшной, огромной силе, имя которой он знает уже давно, только никак не может признать.
Так что нужно донести о ней последнее, самое важное. Сказать не словами, потому что ему уже не подвластен рассудок. Не думая, Геральт просто хватает бледную руку, касаясь губами запястья над самой кромкой чёрной пленки, целуя – и слыша в ответ надрывный, гортанный стон. От простого, древнего жеста из другого мира; жеста преклонения и подчинения чужой, пусть и непрошеной силе.
Признания истины. От которой всё в голове сжигает слепящим огнём, и с последними двумя рывками он наконец видит чёрную пропасть оргазма.
– Никогда не оставлю… Тебя… Больше… Никогда, dragostea mea…
–…Да, да, ох-х… Ре… гис! – слетает с губ в отчаянном, страшном крике, и, падая в темноту, он летит, летит, летит…
Миг, и в секунду тело вываливается из видения обратно, на деревянный пол крошечной комнатушки на постоялом дворе.
Против воли и сбитого дыхания приходится сесть, ощупывая колкую от ощущений кожу. Твою-то мать, да он весь мокрый. Его накрыло так, что вспотело, кажется, всё до последней нитки – или не вспотело, вдруг неловко понимает Геральт, теперь чувствуя себя каким-то ополоумевшим юнцом.
…Дьявол, это что, всё было на самом деле?
С трудом успокаивая бешено колотящееся сердце, он скидывает с себя прилипшие к телу тряпки и подходит к окну, прижимаясь лбом к холоду стекла. От досок пола и стен тянет плесенью и ночным дождём. Видно, завтра опять будет лить как из ведра, без малейшего проблеска солнца на небе. Впрочем, Геральт даже не знает, нужно ли ему теперь солнце – да и заказы, и деньги, и всё прочее, что теперь кажется шелухой.
Осознание наполняет его с такой гудящей мощью, что ещё немного, и пол под ногами заходит ходуном. Это… правда. Слишком настоящая, чтобы ей не быть, потому что с Регисом всегда так: нет ни полумер, ни размытых тонов. Только острые чувства под стать вампирской сути; чёрное с белым. Готов ли ты подчиняться и подчинять, далёким эхом отскакивают в висках отзвуки мягкого голоса, легко и ясно, будто они уже накрепко осели в памяти.
Не спрашивая, не утверждая. Просто существуя, и… Будь он проклят, но в тот же самый миг Геральт находит на них не только ответ. Причину – тоже.
По удивительному совпадению состоящую из трёх дурацких, давно избитых каждым придурком с лютней слов.
Комментарий к Белый Волк
обратите внимание: я не привожу перевод фраз на румынском, потому что в следующей главе Регис очень наглядно объяснит их смысл ;)
========== Чудовище и ведьмак ==========
Комментарий к Чудовище и ведьмак
БЕГОМ ИДЁМ СМОТРЕТЬ АРТЫ БЕЗ ЦЕНЗУРЫ В МОЁМ ТВИТТЕРЕ twitter.com/dyemberrr
Так и выходит, что после той ночи у озера он напрочь теряет сон.
Холера, как и любой бы на его месте, потому что такое забыть уже невозможно. В мыслях теперь раз за разом вертятся непереведённые фразы, смысл которых хочется знать до последнего слова, поцелуи, стоны, ощущения… Да всё до единого. Наверное, пару дней Геральт просто сидит в своей комнатушке, таращась в стену пустым взглядом и укладывая воспоминания в голову.
Правда, потом уже не в голову, но это-то совсем другая история.
Впрочем, а как иначе? Чёрт возьми, он ведь тысячи раз делал всё то же самое, да и сколько девчонок усердствовали между его ног, как бы грубо это ни звучало. Но это другое. Настолько другое, что переворачивает мир с ног на голову – или с головы на ноги, потому что уже неясно, как сильно Регис встряхнул ему всё в башке. А ведь он даже не девственник, не зелёный мальчишка, не знающий, что делать со своим телом, и всё равно…
Стоит как-то подумать об этом одним из следующих дождливых утр, и почему-то вспоминается уж совершенно ненужное. Далёкий разговор из малолетства. Тоже у озера, и тоже летним вечером, вот только не в горах. Костерок и цветущая черёмуха, и впервые разряженный в пух и прах Регис со своим гипнотическим взглядом чёрных глаз. Втолковывающий ему, сопляку, про естественность желаний. На секунду становится даже смешно от иронии. В отличие от того, что происходит потом.
Потом становится интересно, что бы он сделал с тем Регисом сейчас. Как бы заткнул его долгую лекцию. Так, чтоб размазать эту подводку по векам, и ещё, может, залезть руками под дорогой зелёный костюм, а там бы…
…Стоп, стоп, стоп.
От родившихся в воображении образов кровь приливает к ушам так стремительно, что начинает кружиться голова. Чёрт, надо бы успокоиться. В рассеянности Геральт касается шеи, чувствуя пальцами вздувшуюся вену, и вдруг переключается на другое воспоминание.
То, про разговор о суккубе. Дол Блатанна и тонкая рубашка; три родинки на бледной груди. Прохладная ладонь, ложащаяся на лоб. У тебя жар. Зараза, конечно, жар… Хм, а что бы он сделал в том дне сейчас? Наверное, подшутил бы про мастера Региса, послушав, как сбивается чужое дыхание, и сказал бы что-нибудь такое похабное, грязное. Про то, что ему совершенно необходимо лечение конкретно у этого лекаря. Даже название, вроде, есть подходящее – массаж, что ли. Потом посмотрел бы, как удивлённо округляются чёрные глаза, и так, невзначай, положил бы ладонь на…
…Да что это такое, сердито думает Геральт, продирая глаза от наваждения и делая глубокий, медленный вдох.
Отвлечься, нужно отвлечься. На что-то скучное, занудное. Вон, можно вспомнить, как Регис его спас и как бубнил своё, лекарское, в окровавленном балахоне. Правда, тут же на ум приходит чуть другое; осеннее утро и спящий высший вампир рядом. Холера, а ведь он уже тогда был здоров, как бык. Мог бы запросто разбудить Региса чем-то другим, кроме идиотских вопросов, и наплевать, что они тогда ещё были в ссоре. Заправил бы седую прядку за ухо, погладил бы по тёплому затылку и шее, а там, наверное, сдвинул бы край рабочего балахона и…
