Нет, в актёрском мастерстве у него всё-таки талант. Неспроста же Регис отворачивается, пряча лицо, и разражается сдавленным хохотом.

– Это просто ужасно, Геральт, правда. И совершенно не смешно.

– Чего ж ржёшь тогда? Я вообще-то всё слышу. Угадал, что ли?

Насмеявшись вдоволь, вампир поднимает на него взгляд, и в черноте глаз так и поблескивают искры смешинок.

– Мне лишь кажется забавной твоя манера импровизации. Кстати, к твоему сведению, нет никакого Шато-Манто. Даже не представляю, каким образом ты его выдумал.

– Ну, тебе-то виднее, – изгибает бровь Геральт, – С Эрвелюсом на досуге. Видал я на днях, сколько стоит твоё пойло. Не многовато для скромного лекаря?

Медленным, неторопливым движением, подобным грации ночного хищника, Регис приближается к нему вплотную, так, что почти нависает сверху, и позволяет себе хитрый прищур.

– Между прочим, – вкрадчиво произносит он, – Считать чужой достаток, Геральт, в рамках даже элементарного этикета считается дурным тоном. Кажется, ты об этом не знал?

– Не знал, – с готовностью подхватывает Геральт, не отрывая взгляда от антрацитов глаз. – Зато ты забыл, что рядом с тобой простой ведьмак. Этикету не обученный, – и исподтишка он проводит ладонью по тонкой талии, – Да и вообще жуткий грубиян. Издержки профессии, знаешь ли.

– Оправдания, мой дорогой. Оправдания. Раз уж на то пошло, позволь-ка тебе напомнить ещё об одном… – ухмыляется было Регис, уже собираясь выдать новую тираду, но не успевает.

Рывком Геральт подтаскивает его на себя, усадив на колени, и затыкает так, как умеет лучше всего. Просто и действенно, напористым движением губ. Холодные пальцы вцепляются в плечи, царапнув ткань рубахи ногтями, и от непрошеной боли так и хочется зашипеть, мстительно прикусывая тонкую губу.

–…Так и что же ты умолк? – на миг отрывается он, с силой сжимая упругие бёдра, – Я тебя внимательно слушаю, между прочим. Отвлекает что-то, что ли?

И чуть не теряет дар речи, глядя на картину перед глазами: вампира посреди зимнего леса у Каэр Морхена. Региса, встрёпанного и снова светящего алыми радужками, едва заметно сбившего дыхание – и вдруг расплывающегося в широкой, довольной улыбке с неприкрытым рядом клыков. Улыбке того, кто выглядит, мать его, так, словно готов забыть ради него, Геральта, целый мир.

Впрочем, ехидничать-то он продолжает по-прежнему.

– Если только… Самую малость, – отзывается хрипло вампир и тут же зарабатывает ещё один поцелуй. В наказание. Правда, потом уже становится вовсе не важно, за что именно, да и, в общем-то, всё равно.

Важно становится только то, что вот в эту минуту, кажется, сердце и пропускает удар, стукая кровью в виски так отчётливо, что Геральт на миг замирает, вслушиваясь в этот шум. Шум, который еле заметно шепчет тихим голосом в голове то, что и так было ясно, пожалуй, уже давно. Только сейчас этот шепот укалывает по телу тысячей игл – новым, неясным чувством, противным самой ведьмачьей природе, и всё же светлым, сладким, как летний мёд.

Счастьем. Рождающем в подсознании простые, опасные мысли, которые точно не должен знать никто. Даже он сам.

Я не хочу, чтобы это было просто видение. Сон, морок, плевать: я готов отдать всё, что угодно, лишь бы это не было им. То, что есть между нами, куда сильнее любых, даже самых смелых снов. Ты ведь тоже чувствуешь это, Регис. Знаешь, чего ты хочешь, и что может из этого выйти, вот только снова решаешь за нас двоих.

Прекрати играть с огнём, пока ещё можешь. С огнём, от которого я скоро сгорю дотла.

Потому что начну искать тебя – и уже ни перед чем не остановлюсь.

***

Новое ощущение не покидает его даже тогда, когда наступает долгожданная весна и приходится выйти обратно на Путь.

Благо, в голову Геральту никто не лезет. Заказы он выполняет быстро и исправно, а то, что молчит, как рыба, не особенно интересует ни купцов, потерявших доход от ловли жемчуга из-за утопцев, ни крестьян, которых замучил взбесившийся леший. Что бы он ни испытывал, выработанных умений это не ослабляет, наоборот, будто питая его какими-то силами изнутри. Да и в опостылевшей рутине неожиданно появляется… смысл. Смысл вернуться из боя с отрубленной головой монстра, получить за неё плату и после долго делиться подробностями об очередном поединке с Регисом в своей голове, слушающим его, как и всегда, с уважительным любопытством.

Впрочем, ирония ситуации не остается в тени. Рассказывать бестии об убитых бестиях в чём-то кажется даже кощунственным, хотя он давно перестал считать вампира способным на прежние злодеяния. И всё же это тоже его меняет. Возможно, не в лучшую сторону для ведьмака, потому что порой Геральт ловит себя на мысли, что пытается встать на место тех, кого должен убить. Тех, кто обычно безвреден, но по какой-то причине мешает людям. Виверны, чье логово ненароком разворошили дети, и которая принялась за это мстить. Тролля, чью пещеру завалило обвалом и от безысходности тот устроился в старой горняцкой шахте. Холера, даже скоя’таэлей, которых приняли за чудищ в лесной чаще солдаты реданской армии, хотя уж от политики-то Геральт всегда старался держаться подальше.

Твой удел убивать тварей, сам себе напоминает он всякий раз в минуту сомнений – и всё чаще осознаёт, что едва ли может точно сказать, кого вообще можно определить тварью.

Да, видно, перевернув его мир вверх дном, вампир влез в его душу уже слишком, слишком глубоко. Мало того, что он поменял там всё на свой вкус, так ещё и осел, устроив себе основательное гнездо. Как гнездятся экиммы и катаканы, Регис тоже зарылся в его нутро, закопавшись как следует и грея теплом своего бесконечно огромного сердца. Иначе не объяснить, почему кроме кризиса убеждений Геральт иногда чувствует, что хочет остаться в видениях навсегда. Или… наоборот, не оставаться.

Чувств в какой-то момент становится так много, что порой он задумывается о том, что мешает ему найти Региса прямо сейчас.

В самом деле, всё, что их разделяет – только странные, загадочные опасения, которые Геральту, честно сказать, кажутся ерундой. Может быть, Регис и сам виноват, что дальше хранит молчание не хуже какого-нибудь жреца, принёсшего обет Мелитэле, вместо этого вызывая только целую тьму подозрений. Например, об ограничениях и якобы верной смерти. Если подумать, больше всего это похоже на всё ту же магию крови, которую вампир явно может видеть хуже, чем она есть, как и в целом склонен преувеличивать страхи. Ну, пусть так. Пусть Регис и дальше тревожится за них двоих.

У него, Геральта из Ривии, или, как его теперь иногда называют, Белого Волка, со страхами разговор короткий. Кровь или нет, а с магией он знаком не хуже других, и со временем Геральт только утверждается в собственных догадках. Особенно – вот уж совпадение – в день, когда Регису, его Регису, его вампиру исполняется… чёрт возьми, сколько ж там…

– Триста девяносто семь лет по традиционному человеческому летоисчислению, – говорит тогда тот в его голове, и, судя по тону голоса, улыбается широко и безмятежно.

Счастливо.

Ох, какой же это невероятный выходит день. Лето в тот год в Вызиме, где застревает Геральт, выдается дождливым и сумрачным, так что больше всего на свете ему хочется вообразить что-то ясное и радующее глаз. Тем более, что вампир обычно встречает его воспоминания только радостным изумлением, так что с его стороны даже грех обделить Региса приятной картиной. Хорошенько проверив, что никто его не потревожит, Геральт запирает дверь комнатушки, в которой ютится в тот вечер после одного из заказов, и представляет… озеро.

Жаркий, ласковый июльский полдень и прохладную водную гладь, искрящуюся в свете солнца. Он бывал здесь не раз, выбираясь с Эскелем и Ламбертом после тренировок, чтобы нырнуть в ледяные объятия волн – ледяные, потому что даже летом в горах Каэдвена кое-где не тает снег, чего уж там говорить об озерах и речках, не балующих теплом. Впрочем, им-то это было только на руку. Разве ж может быть что-то приятнее, чем остудить раскалённое пылом боя тело? Словом, вот это озерцо Геральт всегда любил, да и любит, наверное, до сих пор, и теперь ему интересно, что на это скажет вампир.