Никсон, Гринк, Дэн, Эрик… Нулефер перечисляла павших собратьев. От них остались только имена да покорёженные лица с печатью смерти. Ещё вчера у них была история. Никсон был рабом, свободу он получил, говорил он сам, «размазав ружьём хозяйские мозги об стенку», а после Грэди и Линда потрудились и сняли с него ошейник. Гринк в десять лет остался один с шестью младшими братьями и сёстрами, и за полгода он терял их по месяцу каждого — братья и сёстры умирали от голода и заразы, а Гринк всё не находил хорошую работу, рабов брали охотнее, чем нуждающихся в работе подростков. Близнецы Дэн и Брэттли, не разлей вода, одна плоть и душа, наверное, одна на двоих — про себя рассказывали мало: «Мы родились людьми, но зачали нас как собак. Матушка наша была вольноотпущенницей, гордилась она, что мы не увидели рабской доли. Но рабская кровь в торжествующем танце плясала в наших замерзающих телах, когда матушку каждую зиму выгоняли с подработок». Эрик, просто солдат, не навоевавшийся в Анзории, он вечно клялся остановиться. «Вот закончу я свою миссию и уйду жить в маленькое неизвестное село, заведу лошадей, буду выводить новые породы скакунов». Эрик любил животных и представить себе не мог, что его убьёт собака.

— Эрик погиб из-за тебя! — вскричала Нулефер Тимеру. — Это был просто пёс! Ты с ним не справился, визжал, словно трусливая скотина! Зарезать бы тебя, как Идо!

Тимер подрыгивал ногами. Его уверенный взгляд потускнел, когда Нулефер заговорила про Живчика.

— На меня смотрело чудовище. Дьявол! Я видел дьявола, Нулефер! Его глаза горели пламенем, они были красные, как кровь. Я видел дьявола. Это не собака, не собака… в него вселился дьявол. Дьявол хотел меня погубить… В теле этой твари, ужасной псины! Я не смог сопротивляться дьяволу. Дьявол, дьявол, дьявол, обернувшийся собакой… Что я натворил?.. — вырвалось у него. — Меня убила бы псина!

В деревушке, встретившейся первой на пути, освободители бросили летающую карету и у какого-то зажиточного крестьянина угнали другую летающую карету. Их путь лежал в Конорию. Нужного насекомого никогда не отыщешь в рое таких же насекомых, крысу потеряешь в стае крыс. Человек становится вошью не в лесах, а в плотных городах.

— У нас надежда осталась на Геровальда, — сказал Тимер, когда они, переодетые в крестьянские украденные тряпки, проходили по переполненному рынку. — Геровальд обещал дать нам приют и гражданство.

— Как мы попадём в Камерут? В Конории перекрыты все выходы из города, реки, морские порты, — говорила Нулефер и рассуждала про себя, засматриваясь на прилавки: «Красный шарфик подойдёт к красным моим рукавичкам, которые связала мне мама. Брату Джеку я куплю новые сапоги, хоть бы не потерял, когда побежит хвастаться друзьям. Брат Джо дудочку хотел. Вот дудочку и не нахожу». Нулефер скрывалась от мыслечтеца, но мысли так и затёсывались в беспокойный мозг: «Что будет дальше?»

— Мы попытаемся проникнуть в наше убежище в храме Пятнадцати богов, — сказал Карл. — Нулефер, Тимер, Брэттли, если мы выпьем зелье проходящего, наших сил хватит перенестись в дальнее село и бежать лесом в Камерут? Мы могли бы оставить по Конории зацепок и бежать, обманув соколов.

— Мы до Казокваров не перенесёмся, какое село? — сплюнул Брэттли. — Карл, зачем, по-твоему, мы в город летели, чтобы в лес обратно возвращаться? Нам нужно убежище. Затаиться, пока не сбавят поиски, или проходящий, что доставит нас в нужную точку.

— Нулефер, — спросил Карл. — Твой Аахен Тверей окажет нам помощь? Попроси его слёзно, как ты умеешь, по-женски.

Нулефер удержалась, чтобы не залепить Карлу пощёчины. Его наглость не знала предела. Да и глупость не уступала ему.

— Где я найду тебе Аахена? Зайду в ближайший дом и прокричу — Аахен, помоги?!

— В храме Пятнадцати богов нет его винамиатиса? Ты даёшь, мать!

— Винамиатис Аахена в Кьярусе. Мы только на одних винамиатисах пролили кровь, и я не ношу камень у себя в кармане и не бросаю его, где попало. Доставь меня в Кьярус, из развалин нашего храма я и свяжусь с Аахеном и передам все твои любезные слова.

Вот незадача, чёрт! Как она раньше не замечала разделяющие их с Аахеном расстояния. Ах да, опомнилась Нулефер, у неё был Идо, который безотказно перемещал её в любую точку, куда б она только ни попросила. Был бы здесь Тенрик, ринулась бы она в Тенкуни и припала в объятия Аахена. Он спас бы их, помог, избавил от погони. У Тверея есть свои проходящие, до Камерута они долетят и положат Тимера, Карла и Брэттли аккурат перед дворцом Геровальда. И её тоже. «И меня?» — горько задумалась Нулефер. Нет, тебя услышат мыслечтецы, какие, к чёрту, сожаления о несбыточных мечтах? Какой, к чёрту, Геровальд, когда нет возможности докричаться до Аахена.

Вот если просить помощи у ребят… Люси, Тобиан… у Тобиана остались какие-то связи с магами, с проходящими… Нет, найдут, схватят! И разрушат жизнь её друзей. Соколы непременно обыщут дом Люси и Тобиана, они единственные, к кому может бежать Нулефер. Аахен и никто другой. На какие винамиатисы он проливал ещё кровь? Аахен показывал ей коллекцию камней, у него полный шкаф.

— Тимер, я вспомнила одну женщину, учёного-ботаника, с которым винамиатисом связан Аахен… Можно взять у неё винамиатис… или украсть.

— Не замечаю в твоём голосе радости, — сказал Тимер.

— Ботаник живёт напротив главного штаба Зоркого сокола… И это в квартале от площади Славы. А сегодня казнь. Через сколько часов казнят Мариона?

— Казнь назначена на три часа дня. Десять минут назад гонг на крыше храма отбил двенадцать раз, посчитай сама, сколько осталось.

— Но мы же не пойдёт грабить дом ботаника, живущего перед полицией? — опешенно спросил Брэттли.

— Почему бы нет? — Карл вздёрнул бровь. — У штаба нас ждут меньше всего. Полицаи полагают, что мы затаимся в трущобах и носа им не покажем. На своей улице они не станут нас искать. Нулефер залезет через соседние дворы к ботанику и украдёт камень. Брэттли, лишь безумец, вырвавшись из пекла, в котором мы потеряли всех людей, пойдёт на штаб Зоркого сокола. А мы безумцы. Мы заберём винамиатис перед их глазами. Если у тебя есть на примете другой адрес с винамиатисом или сильным проходящим, подскажи.

Брэттли промолчал, показав своё подчинение. Не Карлу — Тимеру, который принял этот опасный план. Тимер был немногословен, из него слова слабо вылезали.

— Аахен придёт к нам на помощь, а, Нулефер? — недоверчиво спросил он.

— Да, он не бросит нас. — «Он спасёт меня. Вам может ещё отказать». — Я попрошу Аахена, чтобы он доставил вас в Камерут.

— Вас или нас? — нахмурился Тимер.

— Вас. Кровавого общества нет, я выхожу из игры. Тимер, я не буду служить камерутскому королю. Не проси даже.

Она ощущала спиной, как её пробуравливают взглядом. «Я сейчас в их глазах не лучше Идо». И пусть! Пусть ненавидят её, не загниёт от их ненависти. Она не давала присяги королю Геровальду, не обещала играть в войнушку. И клятву она принесла храбрости Тимера и его избранности, а увидела только трусость.

Жутко болели ноги, она старалась идти ровно, не хромая. Не вызывать подозрения. Рынок с бедняками сменялся ухоженными кварталами, мужчины пролетали над головами в сверкающим каретах, дамы поправляли воротники пушистых шубок. «Мариона казнят! Мариона казнят!» — кричали мальчики, спешащие забраться на какой-нибудь столб или крышу, пока места не заняли другие. Сзади Нулефер шёл Брэттли. Тимер и Карл разминулись с ними и шли по другой улице. Врозь остатки Кровавого общества не так заметны.

Нулефер свернула в один из дворов, через соседние дома шла прямо к дому ботаника. Она объяснила Тимеру быстро, что она сделает. Поднимется с помощью воды на второй этаж, в шкафу найдёт винамиатис Аахена и спустится. Повезёт, если хозяйки не будет — ботаник в разгар дня должна пропадать в теплицах или свершать выходную молитву в храме, или же, как и все конорийцы, искать удобное место у эшафота. Брэттли стоит на страже у дома. Тимер и Карл сторожат с конца улицы.