Огастус понимал, он умирает. Он не может больше существовать. Надо вернуть себе жизнь — найти Пенелопу. И он помчался в Викрин. Один. Без охраны. Не предупредив отца и сестру. Во дворце царил хаос, а он лежал на сеновале и целовал Пенелопу. И клялся: «Никогда. Никогда я не оставлю тебя».

Про любовь принца и его местонахождение вскоре прознали противники монархии и пришли в восторг: буквально перед носом у них такой подарок лежит — беззащитный, неохраняемый наследник.

…Собственной спиной Огастус закрыл Пенелопу и принял в себя пулю.

Король приказывал Огастусу вернутся в столицу и прекратить вытворять недостойные наследника глупости. По его приказу Зоркий Сокол силой должен был доставить принца во дворец. Пока оставалось время до возвращения, Огастус стоял на поклоне у хозяина Пенелопы и предлагал деньги за рабыню. Двадцать тысяч аулимов. Мало? Сорок тысяч. И этого недостаточно? На те вам сто тысяч!

Хозяин просил у наследного принца три миллиона. Такие деньги через руки Огастуса проходили только с разрешения его отца, который никогда бы их не дал сыну за выкуп рабыни…

Был, конечно, хороший способ взять своих ребят и дубинками выколотить из скряги Пенелопу. Но Огастус боялся отца и не хотел сплетен, ведь про избиение трактирщика и последующую продажу Пенелопы кронпринцу не дай боги уловят дворцовые интриганты или пройдохи-газетчики, свяжут между собой два события, а там живи и правь, когда подданные будут знать, что их король Огастус не способен договориться с каким-то трактирщиком… Убить бы его, жену и пятерых детей, да ещё двух братьев-наследников, тогда Пенелопа отойдёт государству. Но, чёрт, снова пролитую кровь могут списать на него. Пожалуй, можно разорить трактирщика и он будет продавать своё имущество, чтобы избавиться от долгов, однако операция займёт некоторое время, а у него осталось несколько часов, пока он в Викрине.

— Огастус, а давай сбежим из страны, — прислонившись головой к его плечу, говорила Пенелопа. — Я и ты. Ты снимешь с меня ошейник с твоими возможностями, и мы сбежим!

— Я не могу нарушить закон, Пенелопа, — оскорблённо ответил Огастус, — я не могу тебя украсть.

Отец назначил его командиром гвардейского взвода тяжёлой кавалерии, чтобы у него не оставалось времени для поездок по стране. И для свиданий с Пенелопой. Но разве мог король Вильяс догадываться о плане своего сына, о внезапных ростовщиках и долгах, об умирающих лошадях и пожаре в стенах маленькой гостиницы?

Через год Пенелопу продали. И Огастус вновь бросил отчий замок, службу и помчался за любимой. Он нашёл её в Санпаве, где и выкупил, и потратил ещё две шестицы, чтобы найти Жонни, того самого конюха, названного брата Пенелопы, с которым она росла рядом со времён приютского голодного детства, а ещё двух приятельниц Пенелопы по трактиру.

Он дал ей свободу, подарил дом и прислугу, готовился к свадьбе.

— Огастус, братец, не наигрался ещё в любовь? — спрашивала сестрёнка Эмбер.

— Кто бы говорил, — посмеивался Огастус.

Сестра вернулась из Санпавы с графом Конелом Наторийским. Всё прыгала, всё скакала вокруг него. Эх, как они были смешны, милы и забавны: маленькая Эмбер и пухлый Конел. Точно дети шептались, косо поглядывая на взрослых. Зато они с Пенеполой смотрятся так красиво и достойно. Он — сильный, высокий, мужественный и она, Пенелопа — белолицая фея под плечом гиганта.

Отец не давал благословение на брак и запретил бывшей рабыне заходить за порог резиденций Афовийских. Огастус повозражал отцу и, поняв, что ничего не получит, переехал к Пенелопе. Из-за капризов Вильяса, как называл сам Огастус недовольство отца его невестой, приходилось скрывать свои отношения от общественности. Но тайная любовь меньше всего тревожила: с ним его жизнь, его услада, подарок богов. Его Пенелопа.

Однажды отец вызвал Огастус к себе. На хмуром лице старого Вильяса было больше морщин, чем в последние годы. Морщины прибавились совсем недавно, впрочем, Огастус не видел их. Когда Эмбер говорила, что папе нездоровится, что он изрядно постарел за год, Огастус сочувственно успокивал сестру: «Он по нашей матушке скучает. Ну ничего, скоро скорбь отойдёт. Ты не тревожься и не забивай себе голову понапрасну».

Сейчас Огастус заметил суженные злые глаза отца. Опять, решил, старик будет причитать о том, что он портит своим лицом.

— Огастус, ты собираешься пожениться на Пенелопе без моего благословения? — сурово спросил отец.

— Да, — Огастус легко ответил.

— И ты подстраховался со священником на тайный обмен крови в случае, если я запрещу тебе вступать в брак?

— Догадался, отец, — Огастус расплылся в улыбке.

— Меня вот что беспокоит, твои отношения перестают быть тайными — о них узнали в парламенте, и там твоим выбором недовольны.

— А я недоволен ими, — Огастус парировал.

— На днях, — отец оставался выдержан и спокоен, — парламент заявил, что не потерпит твоего брака.

— Нет такого закона, согласно которому парламент может отказать мне в жене, — Огастус усмехнулся.

— Но есть закон, наделяющий парламент правомочиями отказать наследнику короля в престоле. Парламент не хочет, чтобы выращенная рабыня стала его королевой. Огастус, ты наследник, твоя свадьба моментально превратит бывшую рабу в королеву, когда я уйду в мир иной. И кто согласится с этим? Кто из владельцев обширных плантаций, крупных шахт, кто из выращивателей людей, — у нас пол парламента связано с эксплуатацией рабов или же просто имеет кучу невольников у себя в поместьях — склонит голову перед выращенной королевой? А потом у вас обязательно родится наследник с выращенными корнями. Парламент его не примет. Парламент заявил, что не лишит тебя наследных прав, если Пенелопа станет твоей женой. Он не допустит тебя до трона.

— Что?!

Огастус слушал отца в пол уха, ловил лишь те слова, когда с ними звучало магическое имя Пенелопы. И тут пронеслось грозное «лишит прав», «не примет». Огастус насторожился. За секунду дошёл до него пропущенный монолог отца, и наконец-то Огастус за долгие годы побледнел. Он загрыз ногти и почувствовал, как сильно забилось сердце в груди.

— Что он позволяет себе? — дыхание прервалось от гнева. — Отец, вы можете с ними разобраться? Парламент не имеет права засовывать свой длинный нос в брак наследника.

— Но парламент имеет право отказать в правоприемстве возможному наследнику, — строго взирал на Огастуса отец. — Так будет и с тобой, и с твоими сыновьями и дочерьми. Им откажут, и твой род короля Огастуса просто прервётся. Парламент дал тебе два пути решения. Первый — ты разрываешь отношения с Пенелопой, второй — ты отказываешься от прав наследника короны, моим наследником становится Эмбер.

Огастус сидел с раздутой головой. И тот, и другой вариант для него были немыслимы!

— Я подумаю, — промямлил он.

— Хорошо, — вздохнул отец. Король не предполагал, что сын возьмёт время подумать, когда услышит идею о лишении его прав. Надеялся, что Огастус сразу выберет разрыв с Пенелопой. — Ты не говори пока ничего Эмбер. Не вмешивай её. Прими один решение за вас двоих.

Огастус шёл среди кустов пионов по ухоженной цветущей оранжерее. Он закурил. Табачный пепел пачкал новый пиджак и падал на хрупкие нежно розовые молодые цветы. Огастус не замечал пепла на своей одежды и растоптанных под ногами жёлтых мотыльков. Как не замечал до сегодняшнего дня, что он будущий король. Титул кронпринца был таким естественным, привычным, будущие перспективы короля самыми незаурядными, как пара глаз у человека или один нос на лице. Стоило задеть часть жизни, и её ценность оказалась осязаемой. Огастус видел себя на красном троне отца, он представлял кричащую его имя толпу людей, те блестящие церемонии, на которых будет присутствовать. И даже тяжёлая ответственность, почти что рабская привязанность к своему государство казалось упоительно нежной и прекрасной. А власть! Почему раньше не замечал и не ощущал её? Почему не знал, что жизнь миллиона людей принадлежит его действиям и его слова? Он как-то раз забирался на снежную гору и смотрел с вершины, как ничтожны все, когда он один велик. А тут не гора, тут пик человеческого стремление — титул короля!