Он подошел к ней, и ее сердце ухнуло куда-то в пятки. Демон приподнял ее лицо за подбородок, и пальцы его были прохладными, тонкими и нежными, как лепестки геоцинтов.

— Вот как, Лиса? — хмыкнул он, отпуская, и Василиса тут же резко развернулась, встречая теплый взгляд Сольвейг.

Та тут же подхватила ее под локоть, уводя от ледяного демона.

— Имей в виду, я больше не пущу тебя на поверхность, — донесся до Фэша ее серьезный голос.

Он в сердцах саданул кулаком по холодному камню.

Кровь закапала на такой же каменный пол, напоминая по цвету волосы демонессы, что уже едва виднелась в дали полутемного коридора.

— Глупая девчонка.

*

Василиса сидела на пустом островке, на ковре в комнате Сольвейг, перед ней листопадом рассыпалось множество рисунков, всяких набросков и уже готовых картин.

— У тебя талант, — произнесла она, не отрываясь от разглядывания. Теплый свет керосиновой лампы заливал каменное помещение, делая его чуть более уютным.

— Угу, — отозвалась Сольвейг, проводя пальцами по ее шее, а потом проделывая тот же путь губами. Мягкие и теплые, они нащупали неистово бьющуюся жилку, и Василиса затрепетала.

Они никогда не заходили дальше поцелуев, и демонесса ценила Сольвейг за это. Теплая и милая демонесса была для нее подругой, способной выслушать все ее проблемы и жалобы, а потом утешить, по-особенному, в ее стиле — мягкими, влажными поцелуями, похожими на топленое молоко, теплыми объятиями и ласковой улыбкой.

Василиса, возможно, нравилась ей; Сольвейг же ничего не требовала, лишь радостно улыбаясь и напоминая демонессе задорную младшую сестренку, какой у нее никогда не было.

И она знала, что Василиса горько влюблена в Фэша, того самого демона, что недавно присоединился к их сопротивлению и завтра отправится в рейд вместе с ними.

— Сколько тебе лет, Сольв?

— А это так важно, Василиса? — ее смех был похож на хрусталь, на завораживающий шелест листвы, на мягкий перезвон колокольчиков.

Сольвейг была необъятно доброй, нежной, мягкой и податливой, как глина до обжига, ее лицо светилось золотом, а теплые губы приоткрывались, точно бутон розы, когда Василиса прислонялась к ее плечу прямой спиной.

Сольв была милой квартиркой, в которую всегда хочется вернуться. Там всегда горел золотистый свет электрической лампы, всегда стоял теплый ужин на столе, а мягкая, душистая постель приманивала взгляд.

Но у Василисы был особняк. Мрачный, угрюмый, огромный, полный загадок и тайн. Там изредка горел камин, наполняя пустую гостиную трескучим голосом горящих поленьев, но всюду царило запустение. И у Василисы была вечность и чуточку больше, чтобы захотеть возвращаться в это место, чтобы полюбить его всем сердцем, согреть каждую комнату и стереть пыль со всех каминных полок.

У нее был Фэш.

И его бы она не променяла и на мириады таких прекрасных, теплых и располагающих людей, как Сольвейг.

(К сожалению).

Взгляд Василисы вдруг зацепился за один из рисунков.

На нем была изображена девушка. Демонесса прошлась по листку взглядом несколько раз, прежде чем поняла, что изображена именно она. Сольвейг нарисовала ее так, что она с трудом себя узнавала. Ее черты она немного укрупнила и исказила, рисунок выглядел таким же необычным, как и все, что выходило из-под рук Паркер. Василиса стояла, ее ноги были полусогнуты, как и руки, а на лице виднелся след от сажи. Взгляд был ожесточенным, коса растрепана, а удобные доспехи сидели идеально, подчеркивая ее силу. Позади полыхало пламя, и оно также отражалось в ее огромных оленьих глазах. Из ее рук вытекала тонкая струйка воды, постепенно превращающаяся в целое море, а губы точно шептали что-то. Демонесса на рисунке не выглядела ни сломленной, ни растерянной, ни напуганной. Она выглядела так, будто ей пришлось многое вытерпеть, но она осталась сильной. Выражение лица, вся ее поза была подобна вдоху перед решающим сражением — так солдат перед битвой вдруг вспоминает на мгновенье о семье, друзьях или думает о хрупкости своей жизни, а затем отважно рвется в бой.

Василиса помнила слишком четко, что произошло в тот день — ангельский патруль, заподозрив слежку, поджег пороховой склад, удачно оказавшийся рядом, а следом за одним зданием, подобно щепкам, полыхнули другие. Жилые здания в центре Пандемониума.

Василиса отчаянно рванулась следом за Кристофом и Небиросом в самую гущу, начиная призывать воду из близайших источников, пока другие также призывали мешки с песком из окон домов. Тогда демонесса вдруг услышала детский крик и, испуганно закричав в ответ, призвала крылья и ворвалась в пламя. Это был ад. Не Ад, не Преисподняя, их мир, а именно тот ад, каким его представляют люди: все вокруг пылает пламенем, ужасная жара, копоть и боль, боль, боль… одна сплошная боль и мучения.

Василиса тогда спасла его. Ребенка, зовущего на помощь. Им оказалась пятилетняя девочка, еще не прошедшая посвящение в демоны и бывшая обычным человеком, способным легко умереть. Тогда Василиса долго отбивалась от Сольвейг, Кристофа и других демонов, но оставила уснувшую девчонку у себя, да так и уснула, крепко прижимая к себе дитя.

А на следующее утро Фэш молча подошел к ним и вручил еще одно одеяло, которое демонесса застелила поверх матраса, чтобы девочке было мягче спать, а также горсть леденцов, таких родных, которые на Земле продавались в кондитерской недалеко от школы, что она даже радостно подпрыгнула и захлопала в ладоши вместе с малышкой.

Имя у девочки оказалось прекрасным, как и она сама казалась неземной, с ее потусторонне-серыми глазами и пшеничными волосами, — Николь.

Как она, подбежать и порывисто обнять Фэша Василиса не осмелилась. Но улыбнулась ему, впервые за долгое время.

С тех пор с Сольвейг общаться стало тяжело, ведь та не понимала ее рвения оберегать Николь. Она была доброй, да, но для нее сейчас шла война, а на войне дети и старики — ненужная обуза.

Но не для Василисы.

А потому она резко дернулась, хотя и не хотела этого так сильно, и поспешно встала, отправляя помятую рубашку.

— Я попозже зайду… возможно… м-мне нужно Николь проведать, — быстро пробормотала она, не обращая внимания на заминки, и поспешила выйти из комнаты. Сольвейг ей лишь понятливо кивнула.

Василиса помчалась по каменным коридорам наверх, к воздуху, к миру. Под толщей земли она задыхалась, да и каменные плиты давили на нее.

Быстро нейтрализовав все охранные чары и поставив их вновь, когда оказалась по ту сторону двери, Василиса сползла на сырую землю и часто-часто задышала. Она не знала, что с ней произошло — ей просто захотелось вдруг сделать глубоких вдох, чтобы в легкие попал аромат весны, последождевой влаги и прохладного ветра, и истерически расхохотаться, так, чтобы слезы выступили на глазах и заболел живот.

Вдохнуть.

Прикрыть глаза.

Перестать думать о Фэше.

Но далекий образ стоял перед внутренним взором, как Василиса не пыталась его отогнать. Фэш преследовал ее своей ухмылкой, холодными глазами и бледными, длинными руками. Он крепко обнимал, крепче Сольвейг, и держал ее глупое, доверчивое сердце в своих ладонях, согревая и успокаивая.

Василиса рванулась изо всех сил, резко поднимаясь с сырой земли и ступая тяжелыми ботинками по влажной траве.

Скоро лето.

Воздух уже пах теплым, насыщенным маем, он был густым, в нем смешались пыльца цветов, аромат цветущих лип и чего-то медово-пряного, горько-смолистого. Так пахло приближающееся лето, жаркий июнь и теплое окончание мая.

Василиса подошла к своему шатру, распахивая плотную брезентовую ткань, заменявшую шатер. На ее матрасе сидел Фэш, держа на руках уснувшую Николь.

Теплая улыбка расцвела на губах демонессы при виде сопящей малышки.

— Добрый вечер, — шепнула она демону, надеясь, что он не услышит стук ее громко и отчаянно колотящегося сердца.

Тот кивнул ей.

С Фэшем было нетрудно молчать; молчать с ним было очень даже хорошо. Буквы рассыпались. Стоило Василисе приоткрыть рот, они терялись где-то на корке мироздания, но…, но был черноволосый демон, рядом с которым слова не были нужны. Они казались лишними и пустыми. Ни одно слово не смогло бы вместить в себя всю глубину Василисиных эмоций, всю ее тоску и печаль, ее любовь к родным и близким, ее детский восторг при виде маленькой Николь.