— Что ты, дорогая. Я, по крайней мере, выгляжу прилично и не стараюсь выставить напоказ все то, что следует скрывать в приличном обществе и показывать, разве что, любимому человеку. Хотя… — Василиса позволила себе насмешливым взглядом пройтись по чуть кривоватым, непропорционально-длинным для телосложения ногам Инги. — С такой неприятной наружностью стоило бы переживать и за это.

Казалось, все одноклассники застыли — замерли, удивленно глядя на демонессу, аккуратной походкой прошедшую к своему месту и изящно севшую за чуть скрипнувший старый стул. Захарра прошла следом за ней, одарив Ингу презрительно-холодным взглядом.

Василиса чувствовала острые взгляды, упирающиеся в спину — слишком были велики перемены в ней для этих людей, но изящно повела плечами, словно стараясь скинуть их, и встала, когда в класс вошла учительница.

Та одарила класс цепким взглядом, посмотрела на демонессу с возмущением, совсем не обратив внимания на ее соседку по парте.

— Василиса Огнева! Что за непрезентабельный внешний вид! — воскликнула она, а Инга усмехнулась — Василиса заметила это краем глаза. Захарра уже явно собралась сказать что-то оскорбительное, но подруга наступила каблуком ей на ногу, призывая к молчанию.

Демонесса чувствовала себя неуютно, вдруг остро ощутив различие между Землей и Преисподней — там, в мире, полном Фэша и проблем, никто не врывался в ее личное пространство, не вмешивался в ее дела, там ко всему относились со снисходительностью, ведь демоны вечны: мало ли что может прийти в голову несмышленому демоненку?

Именно такой Василиса была для взрослых, проживших порой не одно столетие, демонов.

— Уставом школы, Марина Генадьевна, не запрещено надевать в школу приличную одежду и красить волосы в тот цвет, который является естественным или хотя бы приближенным к нему по оттенку. Алый — оттенок рыжего, насколько мне известно, — Василиса вновь холодно улыбнулась и чуть склонила голову набок.

Учительница чуть не задохнулась от возмущения, надувшись, как жаба, и даже злобно пропыхтев что-то.

В Преисподней преподаватели не позволяли себе такого поведения и вызывали в учениках лишь уважение, почтение и страх. Но никогда — презрение, злость или стыд за глупость некоторых.

— Тем более, непрезентабельным для приличного общества можно было бы назвать вырез на вашей застиранной блузке, но никак не вид моей подруги, — не удержалась Захарра, а Василиса почувствовала, как краска сходит с ее лица.

Она-то ведь не была такой. Изменилась, но и ранее никогда не позволяла себе хамить кому-либо из старших, старалась вести себя тихо, быть незаметной. Хоть и не всегда это удавалось в полной мере.

Женщина, казалось, готова была взорваться.

— Да ты… ты…

— Захарра Драгоций, и, пожалуйста, на «вы»: не терплю к себе неуважения.

— Драгоций и Огнева, вон из кабинета! — рявкнула взбешенная учительница. Захарра пожала плечами, убрала тетрадь в сумку и легкой походкой прошла из кабинета, напоследок аккуратно прикрыв дверь, чтобы та случайно не хлопнула. — Я про вас такого директору расскажу! Это же надо — какое неуважение к преподавателю!

— Марина Генадьевна, — Василиса с улыбкой подошла к севшей за стол женщине; другие ученики еще продолжали стоять. — Я бы вам не советовала высказывать такие мысли вслух. Все-таки, у Захарры довольно-таки влиятельный брат, а я про вас смогу сказать значительно больше.

Василиса смотрела на женщину до отвращения холодно и снисходительно. Она вдруг подумала, что, даже если она получит выговор от директора, ничего не случится. Она больше не была частью этого мира, хоть ее и держал здесь якорь в лице родных и любимых людей.

Она была Антихристом. Тем, кому суждено изменить этот мир. Тем, кого любили родители и у кого есть друзья. Тем, кто мог бы прожить по-настоящему счастливую жизнь, если бы не войны между Раем и Адом.

Тем, кому это не удалось.

Из кабинета она выпорхнула изящно, улыбнулась напоследок Лешке и прикрыла дверь, за которой ее поджидала не в меру любопытная Захарра Драгоций.

Не в меру похожая на своего брата формой лица, искрами в глазах и теплой улыбкой, какую дарила изредка, лишь только нескольким людям, но до одури искренне.

Не в меру прекрасная, добрая и испуганная.

Не в меру ее подруга. Слишком не в меру.

*

Маленький чердак, со всех сторон продуваемый ветром, со скрипящими половицами и полностью заставленный сломанной мебелью, был родным, необыкновенно теплым и домашним. Василиса любила коротать время перед занятиями в спортивной и музыкальной секциях школы именно здесь. Часто с ней оставался Лешка, тоже ходивший на спорт, не редко таскавший со школьной кухни пакетики с чаем и какую-нибудь ароматную сдобу — электрический чайник у них здесь был свой, старый и постоянно ломавшийся, ржавый в нескольких местах, торжественно врученный Мартой, когда та прознала о тайной чердачной каморке.

Здесь был клетчатый плед, которым Василиса незамедлительно укрыла ноги, сев на старое мягкое кресло, из которого вырвались облако пыли и тихий жалобный скрип.

Захарра, не задумываясь, наколдовала себе такой же, а Василиса добавила уюта двумя кружками ароматного капучино — которое, как сама подозревала, не нарочно утащила из ближайшей кофейни — и ярким пульсирующим огненным шариком, что поплыл к потолку и завис на середине маленькой комнаты.

— И это учителя? — фыркнула Драгоций, укрыв ноги, обтянутые мягкой тканью брюк. — Лично у меня эта женщина, которая кричала на нас, не вызвала ничего, кроме отвращения.

— Это не Преисподняя, Харри, — вздохнула Василиса. — Здесь отношения в учебных заведениях строятся совершенно по-другому. Но, тем не менее, здесь тоже бывает хорошо. Особенно в каком-нибудь уютном кафе зимой, только с мороза.

— Возможно, — Захарра пожала плечами, позволив в другом мире быть себе чуть более свободной и раскрепощенной.

Воздух был напоен ароматом старины и молотого кофе — прекрасного смешения, кисло-горького, но при этом освежающего, привычного, слишком родного. Василиса громко втянула его носом, чтобы он прокатился по горлу прямиком к легким.

— Огнева, еле нашел вас! — донесся до Василисы сквозь пелену накатившей дремоты раздраженный голос. — Что за…

На школьном чердаке стоял Лешка, забавно-взъерошенный и весь в пыли. Он смотрел на огненный шарик, зависший над потолком, и не понять было по его взгляду — испуганно, восхищенно или попросту изумленно.

Василиса вздохнула и щелкнула пальцами, отчего огонек, который научила ее делать Мари, растворился в воздухе. Лешка моргнул несколько раз и перевел взгляд на Василису, прищурился и сложил руки на груди. Захарра, не выдержав напряженной тишины, тихо хихикнула, но тут же покрылась смущенным румянцем и уткнулась взглядом в пол.

— Фоянсо, — тихо произнесла Василиса, щелкнув пальцами, и ее кресло увеличилось до размеров небольшого дивана, сделав маленькую комнату еще уже и меньше. Сама она тоже как-то сжалась, притянула ноги, укрытые пледом, к груди, сложила руки на острых коленях и позволила липкой, едкой маске на миг спасть с лица — холодная улыбка разошлась по швам, тонкая шея согнулась, скрывая лицо за выпавшими из прически волосами.

Аккуратный, созданный за долгие полгода в Преисподней и разрушенный всего за несколько минут в родной школе, холодный змееподобный образ восстал фениксом из пепла. Обжигающе-холодная улыбка искривила тонкие бледные губы.

— Алексей… Лешка, я видела своего отца и была там, куда не ведет ни одна дорога, — голос ее был тихим и приглушенным из-за того, что лицо спряталось на сложенных руках. — Ты… Ты, верно, мне не поверишь, но это для тебя прошла лишь одна ночь, для тебя я сбежала, когда на тебя напали одноклассники, но для меня… для меня это были долгие полгода вдалеке от дома, я пережила столько боли, что уже и не помню, как это — верить и доверять. Меня столько раз предавали даже близкие люди, но, тем не менее, я люблю их. Люблю до сорванного голоса и боли в горле, я готова ради них на все. Там сейчас война, жестокая война. Я родилась в такое же неспокойное время, там же — едва-едва не застала прошлую войну. И на войне мои друзья, такие же дети войны, как и я. Там любимый мне человек, там мой отец, где-то возможно и мать — во всяком случае, я надеюсь, что она жива — а еще там дети, там ежедневные кровопролития, и… Это, вероятно, сложно, но скоро я вновь исчезну из твоей жизни и даже не знаю — вернусь ли? Но я буду сражаться до последнего, это я знаю наверняка. Потому что там мое все. Там, это… это далеко, слишком далеко. В Преисподней, самой настоящей Преисподней, и я, Лешка, я больше не та Василиса Огнева, какую ты знал для себя еще прошлым вечером.