Остается одна проблема. Эйти четырнадцатая неделя, должен прыгать по ступенькам, а они так и носят его на руках по лестнице. Не потому что не может — лапы уже окрепли — а потому что боится лестниц.

Это выяснилось, когда пришло время учиться ходить по ступеням. Он пищал и отбрыкивался, как никогда, умчав в другую часть квартиры. Питер и приманивал, и пытался затащить — ни в какую. Все равно оставил спальню наверху, в надежде, что тот переборет себя, но бесполезно.

Так Тони и застает на верхних ступеньках Питера, прижавшего колени к груди и поставившего на них подбородок.

— Не знаю, что придумать, — говорит он, глядя на Эйти внизу. Тот увлеченно грызет резиновую косточку, играется. Тони садится рядом, притягивая Питера к себе. Тот машинально стискивает его ладонь.

— Ты столько всего придумал за два месяца, сколько я не придумал за всю жизнь.

Губы Питера трогает улыбка.

— А по лестнице так и не ходит.

— Посмотри, как он расцвел и носится по дому. Ты даже меня так не тискаешь, как его.

— Я тебя тискаю еще больше, — возмущается Питер, почесывая Тони за подбородком. Тони нравится. Но Питер опять переводит погрустневший взгляд на Эйти.

— Надо перенести его комнату вниз.

— Или могу выделить одного из Марков, который будет его носить на руках, — предлагает Тони.

Питер наконец смеется и без предупреждения валит Тони на пол, обнимает всеми лапками. И благодарно целует его в губы, хотя Тони не понимает, в чем дело. Он же на полном серьезе.

В тот же день Тони поднимается в спальню с таким скорбным видом, словно та опустела навсегда, а не Питер позвонил и сказал, что останется у Неда на ночь доделывать проект. По закону подлости, в мастерскую его не тянуло, альтернативой была бессонница.

Тони встревоженно замирает на ступеньках, когда слышит пищание.

Внизу Эйти. На третьей ступеньке, беспокойно забирается наверх. На крепких лапах, но с тихим поскуливанием. Тони замирает, не зная, что предпринять. Он и не слышал, что за ним побежал. Привык.

Эйти старательно лезет дальше. Тони не мешает. Лестница кажется невозможно долгой, но вот Эйти запрыгивает ему в ноги. Тони наклоняется и берет его на руки. Эйти беспокойно сопит, тычется мордой в поисках надежного плеча. Приходится прижать к себе, успокаивающе почесывая между ушей. Тот потирается о бородку, тычется мокрым носом.

— Вот что началось, — ворчит Тони, не в состоянии оставаться равнодушным к такому поведению. Тот крепенький, довольно тяжелый. Не тяжелее Питера.

Тони идет с Эйти в его комнату, садится в кресло, не в силах вернуть в корзинку. Тот разваливается на коленях, вертится, ухоженный и разомлевший. Довольно поджимает лапы, получая порцию поглаживаний по животу, а Тони наконец начинает понимать, в чем его назначение.

Для начала из этого слова нужно убрать приставку.

========== Oldy goldy ==========

Тони знает, что стареет. Это не в цифрах, это по факту. В коллекцию его оправ уже давно затесались специальные очки для чтения, он не сидит круглосуточно в мастерской и даже оснащенный всеми комфортабельными преимуществами Марк не спасает его от проблем с перегрузками. Зато он быстро утомляется и теряет скорость реакции. Неравноценный обмен.

Рядом с Питером так заманчиво считать себя молодым. Вечные тридцать тире сорок. Тот на нем виснет, обнимает, соблазняет — и Тони перенимает его настрой. Не думает о том, что недавно отметил юбилей, или про бубнеж Пятницы про уровень холестерина в крови. Не такое переживали.

В самоуверенности Тони не откажешь. Пополам с этим делится наплевательство на мнение других — и потому он в заляпанной машинным маслом майке и с трехдневной щетиной выглядит так, будто с подиума сходит. Это ему Питер однажды так сказал, в подтверждение потащив в спальню.

Но сейчас про другое. Про возраст. Тони все чаще смотрит на Питера и думает, каково ему. Он в самом расцвете лет, не понимает этого, а живет с человеком, которому до запредельного возраста рукой подать. Еще и регенерация, возвышающая все возможности организма до небес. У Тони есть небольшие пилюли молодости, химия будущего, но это обманки. Он знает, что не перегонит возраст, хотя следит за собой тщательнее обычного. В последнее время.

Одним осенним холодным утром Тони находит у себя седину, произросшую в волосах паршивым чертополохом. Он разбирает волосы на пробор и вдруг видит отблески у корней. В первую секунду не осознает, что это, но посветлевшие местами корни никуда не деваются под удивленным взглядом. Уже несколько сантиметров отросли, а он и не видел.

Тони ошеломляет не столько это, сколько ударивший в затылок вопрос Питера через несколько дней.

— Ты покрасил волосы?

Тони вылезает из костюма на входе в мастерской. Питер спрыгивает с потолка на пол. Бестолковый вечер, только с Кэпом лишний раз повздорили.

— Ты видел?

— Что?

— Седину.

— Ну да.

— И ничего мне не сказал?

— Зачем?

Тони смотрит на Питера, не понимая, смеется тот над ним или нет. Тот вопросительно приподнимает брови.

— Не догадываешься?

— Я даже не подумал, если честно. Тебе и так хорошо было.

— Хорошо стареть. Скажи прямо: не хотел, чтобы я видел.

— Нет, конечно, — Питер хмурится, улавливая, на что тот намекает. — Тони, ты не стареешь. Это всего лишь цвет волос.

— Мне тошно от этого, — ожесточенно дергается Тони, когда Питер устраивает ладони у него на плечах. Тот не отстраняется.

— Делай, как считаешь нужным. Но ты прекрасен всегда.

— Успокаиваешь меня?

— Нет, пытаюсь сказать, что это ерунда.

— Ерунда?

— Люди и в тридцать лет седеют, господи! Это вообще ничего не значит.

— Да брось. Даже я не обрадовался бы жизни с человеком, которому до старости всего ничего.

— А если бы это был я?

— Ты — это другое.

В уголках глаз Питера мелькает улыбка. Тони не может ничего этому противопоставить.

— Тони, ты самый красивый. Самый сильный, умный и притягательный, — проводит Питер ладонью по его волосам, забирая прядки назад, — для меня так точно.

— Посмотрим, как ты заговоришь лет через пять.

— Заговорю. Скажу, что ты стал еще прекраснее. Будь ты хоть зеленым и в крапинку, — напоминает Питер со слабой улыбкой. Приподнимается, нежно целует его в переносицу. Тони хмурится, но позволяет себя обнять.

— Тебе дать еще пару минут отвести душу и убедить меня в том, что я ничего не понимаю? — насмешливо спрашивает Питер, задирая подбородок.

— Буду на Рождество стариком с мешком за спиной, — ворчит Тони. — Даже костюм не понадобится.

— Дети не поверят, увидев такого горячего Санту, — фыркает Питер. Заглядывает ему в глаза так честно-честно, что Тони не может не верить. — Придет к тебе за подарком какой-нибудь подросток и все — уведет.

— Я слишком хорош, чтобы смотреть на всяких там подростков, — нехотя подыгрывает ему Тони, ослабляя его костюм и стаскивая до бедер, — а вот тебе не помешало бы подкачаться.

— Думаешь? — приподнимает брови Питер, пока пальцы Тони в который раз исследуют идеальные изгибы тела и залезают на поясницу.

— Кажется, у тебя слегка проседают мышцы пресса, — прикосновения перемещаются на живот, который Питер непроизвольно втягивает, — надо это исправить. Предварительно закинув ноги мне на плечи, конечно.

У Питера дергается уголок губ и он прижимается к Тони всем телом, плавно, но настаивающе. Тони с накатившим облегчением понимает, что его и вполовину не тревожит тема возраста так, как Питера. Это главное.

Иного он бы не вынес.

Четыре месяца назад

— Сходим куда-нибудь на ужин? — раздается у Тони под ухом. Питер, прокравшись в кабинет, втискивается боком на подлокотник кресла, обнимает сзади за плечи. Как всегда цепко, но мягко.

— Что это мы такие довольные после рабочего дня? — хмыкает Тони, перехватывая его руку и нежно целуя в ладонь.

— Не знаю, — улыбается Питер, возвращая ему поцелуй в висок. — Пятница, как давно я здесь живу?