— Бинго! — весело воскликнул Мичидзо, ущипнув его за щёку. — Чего только не узнаешь порой о том, кто тебе ближе отца был, а? Извини, моя любовь, но сегодня мне придётся порушить ещё кучу твоих иллюзий. Боссу ты больше не нужен, поимка красавчика была твоим последним заданием.
— Но зачем ему Осаму-кун? — Арахабаки прикусил губу.
Тачихара закатил жёлтые глаза.
— Вот непонятливый, — в сердцах воскликнул он. — Да затем, что это его дитя. Единственное и потому особо ценное. А что, красавчик тебе не рассказывал никогда о том, кто его обратил?
— Рассказывал, но не называл никаких имён. Сказал, что не помнит лица того древнего, — Чуя сморщился, — и что обративший бросил его спустя буквально пару дней после обращения.
— Бросил, потому что тогда ему было не до того, — Мичидзо покачал головой. — У босса без того проблем было навалом. Это были славные времена охоты на ведьм и другую нечисть, тогда вампиров по-настоящему ловили и уничтожали, он как раз попал под колпак, и ему пришлось уйти, чтобы не угодить в лапы охотникам. А теперь вампиры существуют в относительном спокойствии, и босс хочет своё дитя назад, а то, что в красавчике теперь течёт и твоя кровь, будет ещё и очень приятным бонусом.
Чуя устало помотал головой. Вся эта картинка мгновенно встала у него перед глазами, и ему оставалось только ужасаться чужой подлости.
— Босс обратил Осаму-куна лишь потому, что он собрался с обрыва сброситься… Древнего вампира привлекла необычная красота смертного юноши, кровопийца сначала просто наблюдал, зная, что обращать нельзя, а потом, осознав, что прекрасное создание имеет пристрастие к самоубийствам и может погибнуть, спас его и обратил. Просто не мог позволить такому случиться, хотя и понимал, что не сможет долго быть рядом со своим творением, — Арахабаки сморщился и опустил голову. — Истории известна чёртова прорва случаев, когда древние вампиры влюблялись в смертных и кусали их, обрекая многих на мучительную гибель, ведь чтобы человек мог пережить обращение, у него должен быть невероятно сильный организм. Малейшая слабость, ошибка, болезненность — и последует смерть. Боссу тогда пришлось уйти, он планировал в конце концов вернуться за Осаму-куном, но процесс возвращения затянулся аж на двести лет… Я прав? — Чуя поднял на парня опустевшие, потускневшие глаза. — Он ведь сам тебе всё это рассказал, верно? Иначе откуда бы тебе быть в курсе таких мелочей?
Мичидзо кивнул и пожал плечами.
— Да, он объяснил мне это перед тем, как я сообщил ему, где находится твоё убежище. Не знаю, правда, зачем он это сделал, но мне пришлось выслушать его историю.
— Понятно… А когда ты убедил Осаму-куна, что я уже труп, и он ушёл, ты связался с боссом, — сдавленно продолжил Чуя. — Ты не мог слышать, о чём мы говорили, я шептал указания ему в ухо, но ты догадался, что Осаму-кун сначала обязательно вернётся в убежище, и сообщил об этом. И босс расставил засаду.
— Вот и конец сказочке, — Мичидзо театрально развёл руками в стороны. — Босс получил назад своё бесценное дитя, а ты останешься здесь, вместе со мной, каждый получил своё. Не совсем хэппи-энд, конечно, но что поделать, в жизни всё далеко не так красиво, как в настоящих сказках.
— Вот оно как…
Арахабаки отстранился от него и опустился на подушку, вжимаясь в неё щекой. Слёзы опять скопились в глазах, застилая их, в груди противно сжалось. Чуя ведь думал, что босс хочет пустить вампира на опыты, чтобы понять, чем каннибал отличается от обычного вампира; юноша боялся, что если Осаму попадёт в руки Ордену, его уничтожат, как и остальных, потому и прятал, хотел защитить. А если боссу он нужен затем, что это его единственное творение, которому он вряд ли причинит вред… Стоит ли Чуе вообще вмешиваться в их отношения? Осаму, наверное, будет лучше с вампиром, который обратил его… Арахабаки скривился и зарылся лицом в подушку.
— Какого чёрта… — Тачихара дёрнулся, услышав сдавленный голос. — Какого чёрта так больно?!.. Я не могу, я просто больше так не могу… — Чуя, неловко повернувшись на спину, уставился на него широко раскрытыми, заплаканными глазами.
— Зато теперь ты будешь знать, каково было мне, когда я увидел тебя руководящим зачисткой, — Мичидзо потянулся к нему, чтобы поцеловать.
Арахабаки секунду лежал неподвижно, глядя на него расширенными глазами, а потом вдруг резко рванулся от него в сторону.
— Не притрагивайся, тварь! — взревел Чуя не своим голосом и пнул его коленкой в живот. Тачихара, ойкнув, отскочил от него, потирая ушибленное место. Арахабаки сощурил загоревшиеся яростью глаза, из них опять потекли слёзы. — Хватит уже мучить, убей меня!
Мичидзо дёрнулся и в шоке уставился на него.
— Убей, убей, убей! — кричал Чуя, кривясь и стискивая зубы. — Пристрели, горло мне перережь, задуши, делай, что хочешь! Пусть лучше будет один раз очень больно, чем вот так вот постоянно, пожалуйста… — он захлебнулся слезами и закатил глаза. — Меня в любом случае ждёт жизнь страшнее, чем смерть, я не хочу, не хочу так…
Мичидзо нервно прикусил губу. Выкрикивая такие просьбы, захлёбываясь и корчась, Арахабаки выглядел откровенно жалким; этот встрёпанный, бледный, зарёванный и несчастный мальчик мало напоминал собой гордого, вечно прямого, как вязальная спица, сильного Чую, который никогда никого не боялся и мог обратить врага в бегство одним только взглядом яростно горящих голубых глаз, но всё же это был он.
Рука машинально потянулась к ремню, к рукоятке заткнутого за него пистолета. Тачихара медленно вытащил его и приставил ко лбу юноши. Странно, но рука не дрожала. Чуя, ощутив ткнувшееся в лоб дуло, притих; опустив ресницы, он слабо улыбнулся:
— Да, вот так. Давай, пока я слаб и пока мне хватит одного выстрела…
Но Тачихара медлил. Перед глазами, как слайд-шоу, проскакивали обрывочные воспоминания. Самая первая их встреча, тёмный переулок в центре тогда ещё не заброшенной Йокогамы, каблук, давящий на живот, выбивающиеся из-под чёрной шляпы мягкие рыжие волосы, горящие в полутьме голубые глаза. Первый поцелуй под дождём на опустевшей улице, такой мокрый и неумелый, будто детский; как испуганные и смущённые, они после этого старательно отводили в сторону глаза, не осмеливаясь поднимать взгляд. И как после этого они всё-таки уже не могли не прикасаться друг к другу. Самый дальний столик в баре, стены которого сейчас окрасились кровью, как они порой целыми часами напролёт могли сидеть там, пить вино и целоваться. Как вся эта робость и смущение словно в секунду превратились в возбуждённость и решимость, когда они первый раз занимались сексом; как громкие стоны вперемешку со вздохами эхом разлетались в комнате с высоким потолком. Все эти счастливые моменты, они ведь были на самом деле, не приснились, не виделись лишь в мечтах…
А теперь Мичидзо держит приставленный к голове Чуи пистолет, и Арахабаки умоляет его убить. Как же дошло до такого? Почему такое случилось именно с ними?
Чувствуя, как рука начала дрожать, Тачихара нервно сглотнул и зажмурился. Как бы то ни было, тот Чуя уже не вернётся, никогда; ровно в ту секунду, когда парня уводили боевики Ордена после нападения на отряд, он увидел, как из голубых глаз мрачно наблюдавшего за ним юноши окончательно ушли отголоски былой ласки и наивности, как взгляд в одно мгновение стал цепким и необычайно жестоким. Чуя, сидящий сейчас перед ним, не имеет к мальчику, в которого Мичидзо тогда влюбился, никакого отношения. И это сердце навечно отдано вампиру.
Тугой горький комок подкатился к горлу. И Мичидзо нажал на курок.
Всё заняло, наверное, секунду, хотя показалась она целой вечностью. Тачихара видел, как Чуя, дёрнувшись, упал на подушку, как из круглой раны на лбу тонкой струйкой потекла кровь. Пистолет выпал из разжавшейся руки; Мичидзо зажмурился, тщетно пытаясь удержать наплывающие слёзы, и обхватил себя за плечи, кусая губы. С трудом заставив себя открыть глаза, он посмотрел на Арахабаки. Чуя лежал неподвижно, слегка запрокинув назад голову; безвольно раскинувшийся на белых простынях, с рассыпавшимися по подушке кудрявыми рыжими волосами и опущенными ресницами, которые почти до половины закрыли бледные скулы, он казался сломанной куклой. Воротник его залитой кровью кофты слегка отвернулся, на белой коже отчего-то проступили красные пятна, смахивавшие на следы от пальцев, они слегка пульсировали, меняя размеры и очертания… Это царапнуло взгляд, но Мичидзо предпочёл не обращать внимания. Он, слегка шатаясь, встал с кровати, наклонился, развязал крепкий ремень на руках и поднял безвольное тело. Не хотелось оставлять его здесь, на растерзание Ордену, даже мёртвого, его всё же следовало похоронить.
