Но он ведь не выплеснул тот кипяток…

Всплыла в памяти услышанная когда-то фраза из криминальной хроники, которую Буцума любил смотреть перед сном. «В сущности, все мы однажды мечтали убить кого-то. Но убийцей становится тот, кто свои фантазии воплотил в реальность».

Тобирама не хотел увидеть свое лицо на экранах телевизоров. Не хотел быть персонажем из той ночной хроники. Ни убийцей, ни трупом в мешке. Тела, завернутые в черные блестящие пакеты, похожие на мусорные, ужасали. Они были отвратительными, грязными, извращающими само представление о жизни. Набитые мясом мешки, держащие свой путь к мяснику-патологоанатому. Он хотел жить… И очень хотел, чтоб его оставили в покое.

Люди пробуждали в нем странную тягу к жестокости и агрессию, с трудом контролируемую, сжигающую изнутри.

Дрожа от холода, он стянул с себя мокрую одежду и вытерся полотенцем, растирая кожу в надежде согреться. Переоделся в футболку и пижамные штаны, закутался в плед и спустился так на кухню. Тело пробирало крупной дрожью от холода. Парень надеялся, что не простудился, пока сидел в беспамятстве на дне пустой ванны, слушая монотонный успокаивающий шум воды.

В доме было пустынно и тихо, лучи закатного солнца облизнули край окна, не прикрытый занавесями, и вычертили на стене тонкую малиновую полоску. Как шрам на теле.

Часы на каминной полке настойчиво выбивали ход времени, показывая половину восьмого.

Из раковины противно капала вода.

Казалось, любая мелочь готова была вывести из себя и сорвать что-то внутри.

Тобирама налил себе воды и, порывшись в буфете, достал банку с аспирином. Голова начинала болеть, и в переносице, между глаз, поселилась давящая тяжесть, похожая на навязчивую мигрень. Он проглотил таблетки, загорчившие на языке. Проследил, как одинокая капелька прочертила стеклянную поверхность стакана, осев на дно.

Поднял трубку домашнего телефона, стоявшего на барной стойке, и набрал номер деканата, без особой надежды, что кто-то ответит ему в столь позднее время.

Спустя пять длинных гудков на том конце провода что-то щелкнуло, послышалось шуршание бумаг и приглушенный разговор на фоне.

— Добрый вечер, — устало поздоровался девичий голос. — Чем могу быть полезна?

Тобирама замер, чувствуя, как собственный язык превратился во рту в распухшего неповоротливого червяка, неспособного связать и пару слов.

— Алло? — попыталась вернуть собеседника на линию девушка.

— Я бы хотел перейти на домашнее обучение, — наконец сообщил он цель своего звонка. — У меня в личном деле есть вся необходимая информация, и мне рекомендовали… — он запнулся.

Рекомендовали что? Изолировать себя от общества, чтобы не причинить никому вреда?

— Сенджу Тобирама, — назвал он свою фамилию. — Посмотрите папку, пожалуйста.

— Секундочку, — попросила девушка. — Вы можете подъехать завтра, чтобы подписать нужные документы?

— Пришлете их по почте? — попросил он дрогнувшим голосом. И скривился.

Выглядел сейчас наверняка ничтожно и звучал не лучше. Весь взъерошенный, мокрый, с потекшим простуженным носом, дрожащий от холода и кутающийся в плед.

— Ладно, — согласилась работница деканата, и в ее тоне прозвучало сочувствие. — Я постараюсь это устроить.

Тобирама положил трубку. Прислушался к тишине в доме.

В гараже машин не было, Хаширама давно забрал свою тачку в город и теперь хвастался ею всем в колледже. Отец уехал на другой конец страны, помогать своей старой матери, слегшей от болезни. Надеялся, что она оставит ему неплохое наследство, раз уж он вспомнил о старухе в конце ее жизни. Тобирама ни разу в жизни не видел своих бабушек и дедушек и удивился, услышав, что кто-то из них еще был жив.

Что бы они сказали, увидев внука? Назвали бы дефективным? Стали бы жалеть и задавать глупые вопросы? Подумалось, даже лучше, что их не было в его жизни.

Он решил спуститься в подвал, чтобы закинуть влажную одежду в стирку. Искусственный свет, мягкий и не раздражающий, подобно солнечному, окутывал уютом. Тобираме нравилось ощущение разграничения миров, того, что за окном, чужого и враждебного, и его собственного, закрытого во внутренностях дома, где ходить приходилось по уже заученной траектории, и никакие неприятные сюрпризы не могли вывести из себя.

И все же, один сюрприз нашелся.

В углу стояла стиральная машина и старая, повидавшая жизнь сушилка, по ночам издающая порой такие звуки, что хотелось позвонить охотникам за привидениями. Парень поставил корзинку со стиркой на пол, и взгляд зацепился за картонную коробку, склеенную синей изолентой. На коробке было выведено широким неаккуратным почерком брата «Тобирама».

Внутри оказались связанные с младшим вещи. Открытки, которые он подписывал Хашираме еще в детстве, старательно дарил на каждый день рождения и, обязательно, на Рождество. Блокноты, исчерканные детскими рисунками, которые они в детстве заполняли по очереди. Такие себе бестолковые комиксы, лишенные логики сюжета и красивой рисовки, но сделанные общим трудом. Тогда еще старшему было интересно в его компании… Были здесь и фотографии, несколько альбомов, с матерью и отцом, с маленьким Хаширамой, смешно подстриженным под горшок, в комбинезоне с подтяжками. С самим Тобирамой, которого старший довольно обнимал, прижав к себе. Бейсбольная перчатка, подаренная младшим на поступление в среднюю школу. Диски, книги, одежда… Куртка, которую старший отдал ему, в надежде, что Тобирама будет выходить из дома, вдохновившись широким жестом брата, и станет надевать его одежду, как нечто способное защитить от зла людей вокруг. Тобирама вежливо вернул ее обратно на полку брату. Фонарик, который младший починил ему, чтоб Хаширама мог лазить по заброшенным домам, подсвечивая самые страшные и мрачные углы, и не бояться призраков и крыс. Сломанный плеер…

Увиденное вовсе не умилило. Вот и все, что для него значил Тобирама. Картонная коробка, напиханная барахлом, которое и с собой не возьмешь во взрослую жизнь, и не выбросишь, потому что неловко, стыдно как-то.

Тобирама встряхнул остатки воспоминаний, закинутые в потрепанную картонку, покопавшись в гаражном хламе, нашел розжиг для костра. Выбрался во внутренний дворик и бросил коробку в пустой мусорный бак. Вечерняя прохлада тут же заставила поежиться, он знал, что уже заболел, и температура, кажется, скаканула вверх.

Парень бросил подожженную таблетку сухого розжига в бак, наблюдая, как со дна потянулся первый несмелый дымок.

— Пошел ты, Хаширама, — процедил он, стуча зубами и потирая плечи от холода. Оранжевые язычки пламени, охватившие коробку, приятно согрели если не тело, то душу уж точно. Впрочем, Тобирама вряд ли верил в ее существование.

Все работа мозга. Поехавшего, дефективного мозга…

Он подождал, пока содержимое коробки разгорится, превращаясь в пепел и пыль. Поежился, когда едкий запах достиг носа, завоняло лаком — горели старые фотоальбомы. Горьким дымом потянуло от кожаной перчатки для бейсбола, треснули, плавясь, старые диски, черт знает, что вообще на них было записано. Что-то хрустнуло внутри, проваливаясь на дно коробки, что-то тоненько запищало и лопнуло. Если бы не запах, костер показался бы приятным, как на отдыхе в национальном парке, с сосисками и зефиром, запеченными на огне.

Только сейчас он запекал остатки детства, брошенные так бессовестно старшим в сырой и темный подвал. Интересно, он когда-нибудь вообще ценил, что у него был младший брат? Когда-нибудь вообще думал, какой его жизнь станет без Тобирамы?

Наверное, ничего кардинально и не изменилось бы.

Когда памятные вещи догорели, он залил мусорный бак водой из садового шланга, чтобы не устроить пожар, поднялся по ступенькам к кухонной двери.

Всякому хламу было место на помойке.

Тобираме самое место было в четырех стенах его дома.

Он прошел в глубину дома, к парадному входу, и, кроме заслона с цепочкой на двери, повернул оставшиеся два замка на все доступные повороты. Еще раз проверил только что закрытый выход из кухни, дернув ручку. Зачем-то поднял ролеты в гараже, а затем нажал кнопку, чтоб они вновь опустились. Система со скрипом потащилась вниз, и отсвет сумерек, окрасивший все пространство в сероватые тона, исчез, оставив Тобираму в полной темноте.