Мальчик скривился. Устало поднялся и подошел к мойке, гадливо коснулся испачканной ложки в арахисовой пасте. В мойке еще оставалось немного посуды, и он решил закончить с ней, а потом уже убрать нанесенный братом ущерб в гостиной.

Буцума вернулся домой через пару часов, совсем без настроения. Не здороваясь, достал из бара начатую бутылку дешевого виски, плеснул в стакан и сделал несколько жадных глотков. Пахло от него женскими духами, сладкими и едкими. Ему срочно нужно было опохмелиться. Отец оглядел гостиную, пытаясь зацепиться за что-то взглядом, и довольно улыбнулся, заметив на журнальном столике те самые бумажки, оставленные Хаширамой. Фантики от жвачек и билеты на летние аттракционы. Брат их таки не убрал. Единственный след мусора в прибранной до блеска гостиной.

Но этого было достаточно, чтоб отец закатил скандал. Тобирама внутренне сжался в ожидании потока оскорблений и упреков, и тот незамедлительно двинул в его сторону, как волна снежной лавины:

— Что это за херня? Халтура сраная. Не мог нормально убрать все?

— Я и убрал, но вернулся Хаширама… — мальчик осекся, поняв, что совершил ошибку. Не нужно было пенять на старшего, любимчика, который просто не мог что-то сделать не так. В глазах отца старший был идеальным. Здоровым, сильным, подкрепившим свой рейтинг в семье успехами в школьном спорте. Воплощение мечтаний отца, настоящая гордость. Как мог он бросить фантики посреди гостиной? Он бы точно выбросил их куда надо, в чертово ведро.

— Не надоело тебе? — едко усмехнулся Буцума. — Постоянно выдумываешь что-то, чтоб Хашираму выставить виноватым. Зачем ты мне врешь все время?

— Я не вру. Хаширама рассеянный и неряшливый, ты это знаешь, — спокойно ответил Тобирама, но взгляд родителя не выдержал. Это послужило следующим толчком к агрессии родителя, и без того заведенного выпитым алкоголем и, видимо, не очень удачным общением с друзьями.

Буцума приблизился и грубо схватил его за волосы на затылке, заставляя поднять голову. Так и вывел в коридор, пихая и подталкивая вперед, крепко сжимая короткие прядки. Прижал лбом к запыленному зеркалу на стене, да с такой силой, что крепление зеркала опасно захрустело. Тобирама попытался освободиться, царапая руку отца и толкаясь, но получил унизительный пинок под зад. Зажмурился от страха, когда отец начал орать:

— На себя посмотри! Смотри, говорю! Да ты, недоделанный, еще что-то про брата вякаешь?! Я сказал: «Глаза открой!» Смотри! Ты позорище! Урод!

Мальчик покорно открыл глаза. На него смотрела неестественного цвета радужка, обрамленная белыми ресницами, словно в морозном инее. Отражение было испуганным, лицо словно перекосило от ужаса. Тобирама охнул, когда отец прижал его к зеркалу щекой, больно вдавил в прохладную поверхность. Он вдруг представил, как поверхность расходится трещинами и крошится, впивается осколками в его лицо, и все вокруг становится кроваво-алым, дробится на бесконечные кусочки… Дыхание сперло.

— Жалко себя небось? Думаешь, мне не жалко, что ты такой получился?

— Отпусти, — попросил Тобирама, едва выговаривая слова.

Отец вновь больно дернул за волосы, и швырнул его на пол.

— Сидишь целыми днями взаперти, хоть бы что полезное сделал. От тебя одни хлопоты. Я все отдаю и отдаю, когда же я, твою мать, начну получать что-то взамен?

— Что ты мне даешь? — тихо, почти неслышно проронил мальчик, подобрав ноги в коленях, и прижался к стене в углу прихожей.

— Я тебя обеспечиваю! — проорал Буцума. — Трачу деньги на твое лечение, крысеныш! Чтоб ты не ослеп, например.

Тобирама поднялся, держась рукой за стену, и ответил вполне логично и удивительно холодно, не веря, что собственный язык сплел звуки в слова:

— Я же твой ребенок. Это само собой, что заботишься.

— Само собой?! Лучше бы ты сдох… Никто бы горевать не стал.

Он приготовился к удару. Но рука, занесенная над его головой, так и не достигла цели. Буцума плюнул прямо на пол, ему под ноги, допил виски из стакана и резким движением разбил его об пол. Осколки полетели по гладкому ламинату.

— Убери это. Чтоб блестели полы, когда вернусь, — указал он на разбитый стакан и скрылся в глубине дома, где спрятался спуск в гараж.

Тобираму прошибло крупной дрожью. Он выбрался из угла, покорно взялся за веник и совок. Внутри все будто застыло, выморозило, собственные ладони казались чужими и непослушными. В ушах гудело, и звон битого стекла повторялся в голове снова и снова, заставляя сжимать зубы, напрягать челюсть. Перед глазами мелькали раздражающие мушки, утром он не закапал глаза, и болезненная резь усилилась. Мальчик совсем уж отстраненно подумал, что не может заплакать, хотя должен был бы. Его чуть не ударил собственный отец… Глаза были воспаленные, но сухие.

Он обернулся, чтобы собрать битое стекло в проходе на кухню, и стопу вдруг пронзило болью. Наступил на один из осколков. Шикнул, попятившись, и опустился прямо на пол, аккуратно повернул к себе стопу. С осколка, впившегося в кожу, капала кровь.

Мальчик дотронулся пальцем, вызывая новую волну боли, пробуя ощущение, словно впитывая в себя. Потом повторил движение, еще и еще, ковыряя рану и пачкая все кровью, не в силах остановиться. Что-то успокаивающее было в этом, стирающее унижение родителя. Боль, расходясь по нервным окончаниям, заставила прикрыть глаза, отвлечься от всего мира.

Был только Тобирама, растерянный и одинокий, и боль. Подумалось, что она бывает, оказывается, и умиротворяющей.

Когда он поднялся наконец, то перевязал наспех ногу, подхватив кухонное полотенце, и прихрамывая отправился в кладовку за ведром и тряпкой.

Нужно было еще смыть с пола отцовский плевок.

***

Щелчок тонких пальцев прямо около лица.

— Эй, ты как? — осторожно прошептал Изуна, подобравшись ближе. — Ты здесь?

Темно-малиновые глаза приобрели фокус и смотрели прямо в угольно-черные. Парень даже чуть не откинулся назад, как от удара, когда услышал это робкое:

— Прости…

— Что? — опешил Изуна и попытался встать, но только зашипел от боли, когда вступил на ноги. Обернулся вокруг и заметил, что уже порядочно измазал чистый некогда пол своей кровью.

— Не вставай, я тебе помогу.

Тобирама махнул рукой и тяжело поднялся, немного постоял, уперевшись ладонями в колени, выдохнул, видимо оценив масштаб трагедии, и наконец прошел на кухню, как оказалось — за аптечкой.

— Что с тобой произошло? — Изуна прокряхтел, когда мужчина легко подхватил его на руки и кинул бокс на колени. — Ты будто оторвался от мира.

— Ничего, — отрезал он и стал подниматься по лестнице, будто и не чувствовал чужого веса. — Тебя это не касается.

Парень распластался на кровати, боялся испачкать кровью белые простыни, но сейчас, похоже, это волновало его одного. Тобирама согнул его колени и щедро полил их перекисью перед тем, как начать вытаскивать осколки пинцетом.

— Там внизу большой, — робко попросил Изуна, поднимая голову, чтобы посмотреть. — В стопе.

Тобирама взглянул на него, щелкнул пинцетом почти перед лицом и даже садистски улыбнулся перед тем, как вырвать осколок, предварительно раскачав его, будто зуб. Парнишка закусил щеку изнутри и запрокинул голову, тихо взвыв.

— Зачем? — теряя слюни по щекам, скулил он. Руки судорожно смяли простынь.

— Тебе не нравится, когда больно? — лицо снова стало серьезным, а затем произошло и вовсе невероятное: горячий язык коснулся раны на пятке. Изуна видел, как контрастируют бледные губы с его кровью, замер, что даже не смог выдохнуть.

— Нет… — произнес он на остатках кислорода.

— Ты передумаешь…

Тобирама снова прижался губами к порезу на стопе, чуть раздвигая кончиком языка края раны и собирая во рту солоноватую кровь. Изуна поморщился, чувствуя дискомфорт, но повторное касание языка заставило сердце екнуть. В паху сладко заныло, в противоречии с ощущением неправильности происходящего. Было в этом что-то животное и отталкивающее. Словно из-под маски человечности проступила жажда, запах раненого животного привлек хищника. Было странно ощущать возбуждение, вызванное физической болью. Но когда Тобирама надавил пальцами на порез, заставляя выступить новую кровь, юноша не отпрянул, лишь уставился на собственную ногу с блестящими капельками крови, как завороженный.