Минхёк аккуратно принимает бумажку из чужих рук, разворачивает и мельком пробегает взглядом по тексту от первого номера до последнего — тридцатого. Слова любви, просьбы о помощи и признания, что сил бороться с болезнью больше нет. Финальная запись, нацарапанная дрожащей рукой с указанием сегодняшней даты, пробирает до самых костей: «Мир без тебя ничто, и меня без тебя нет, не буду тебе мешать, уходя, выключаю свет».
— Ты не можешь всё это ей сказать? Но тебе ведь действительно нужна помощь…
— И что мне ему сказать?! — взрывается Хёнвон из последних сил. — Вот эти тридцать ненаписанных писем прочитать?!
Охрипший голос стихает, сменяясь всхлипом, и снова повисает тишина. Минхёк пытается переварить услышанное, повторяет про себя несколько раз и, решительно схватив парня за запястья, поворачивает к себе лицом.
— Ты ведь не оговорился сейчас?
— А ты тот, кто осуждать будет?
Минхёк натужно сглатывает и понимает всю глубину трагедии, перебирает пальцами колечко, замечая на нём дату, и внутренне сжимается. Осуждение — последнее, что сейчас хочет услышать Хёнвон.
— Не буду, — виновато клонит он голову. — Ты об этом никому не рассказываешь? Тебе стыдно? Прости… Я в первый раз с таким сталкиваюсь…
— Мне не стыдно, — и впервые Хёнвон понимает, что это правда. — Я всю жизнь боюсь потерять близких людей, но именно так всё и происходит. Мой друг — это всё, что у меня сейчас есть. Если он узнает… Я просто не могу рисковать, потому что рассказать ему всё — это равносильно тому, что самому себе отрубить голову.
— Скрывать такое довольно трудно, — с горечью соглашается Минхёк. — Родителям ты тоже не можешь рассказать?..
— Могу, — довольно быстрый и твёрдый ответ ставит Минхёка в подобие ступора, и он хмурит брови, позволяя договорить. — Я всегда и всё рассказывал маме, когда был ещё школьником. Но, когда мама умерла, рассказывать стало трудно…
В наступившей тишине обоим становится неловко. Минхёк не собирался копнуть настолько глубоко, ведь сейчас не самая подходящая ситуация, чтобы оголить ещё больше проблем. Он смотрит на Хёнвона, но тот не меняется в лице, даже не плачет, только перебирает пальцами край мохнатого пледа и косится на чашку, стоящую на столике.
— Извини, пожалуйста, — хлопает себя Минхёк по лбу и осторожно вкладывает посудину в руки парнишке. — Я совсем забыл, что ты просил пить. Я немного растерян. Почему ты не можешь рассказать другу? Мне кажется, что он должен тебя понять. Он бы дал тебе совет, поддержал. В этом ведь нет ничего страшного… Наверное. Это, в общем-то твой выбор.
Хёнвон мотает головой и прикладывается к чашке губами. Делает размеренные глотки, стараясь не спешить, после чего сам тянется за леденцами в вазочке и закидывает несколько штук в рот.
— Ему жить надо, а не слушать мои проблемы, — заключает он, постукивая карамельками по зубам. — Он не очень приспособлен к жизни, а со мной сейчас трудно. Болезнь прогрессирует, и я не знаю, как это остановить. Я пытался поначалу и думал, что это пройдёт, но становится только хуже. Он меня не вытянет.
— И это толкнуло тебя на крайний шаг?
Парень кивает, но и одновременно жмёт плечами.
— Лучше уж так, чем быть обузой и медленно умирать на глазах у близких…
Странное чувство, будто-то что-то щекочет скулу. Минхёк старается незаметно дотронуться до собственной щеки и, к своему удивлению, смахивает слезу. Он уже и забыл, когда плакал в последний раз, да и вовсе не считал никогда себя слишком чувствительным. Энергетика, исходившая от Хёнвона, заставляла всё внутри переворачиваться.
— Ты не умрёшь, — чуть с нажимом говорит Минхёк и по своей излюбленной привычке обхватывает Хёнвона за узкую талию. Втыкается носом в плечо, чтобы вытереть очередную слезу. — Это можно преодолеть. У людей такие страшные болезни есть, и то справляются. Ты слишком много забиваешь голову и копишь в себе.
Хёнвон готов согласиться, но делает это крайне неохотно. Лениво кивает и, сделав последний глоток, отставляет кружку на столик.
— Разрешишь мне немного посидеть? — просит он, но ответ как будто не нужен.
Все понятно без слов. Минхёк в первый раз чувствует себя таким разбитым, будто это он стоял на краю и пытался оборвать свою жизнь. Хёнвон транслирует очень сильные эмоции, хоть и вряд ли этого желает.
***
В длинном махровом халате, белее самого снега, плотно закутавшись после горячего душа, Хосок крадётся к кровати слишком тихо, желая заглянуть Хёнвону через плечо. Прикрытый краешком одеяла тот внимательно читает что-то на экране планшета, водит пальцами, переходя по ссылкам, и пытается прикинуть, во сколько же ему обойдётся его странная детская мечта.
— Планируешь от меня убежать? — делает Хосок свой голос наигранно строгим и присаживается рядом. — И как далеко ты собрался?
Хёнвон не напуган и даже не удивлен. Откладывает планшет в сторону и переворачивается на другой бок.
— Я не люблю зиму, — грустно признаётся он. — Хочу, чтобы она скорее закончилась…
— Рассматриваешь, куда можно сбежать к солнцу?
Хосок перегибается через парнишку, чтобы взять в руки планшет. Возможно, он и сам устал сидеть на одном месте, и поездка сейчас оказалась бы очень кстати. Хёнвон явно против, он готовил сюрприз. Перехватив руку за меховой рукав, парень тянет любовника на себя, смотрит в глаза, но не получает ответного взгляда. Хосок явно сосредоточен на том, чтобы всё увидеть самому.
— Ты всегда всё портишь, — обиженно вздыхает Хёнвон, извивается, но вылезти из-под тяжелого тела уже не получается. — Почему ты не можешь меня просто дослушать?..
— Атлантика? — брови Хосока удивлённо дёргаются вверх, после чего неверующе сходятся к переносице. — Там точно не теплее, чем здесь. Что ты там хочешь увидеть?
Хёнвон хмурится и дует губы, всячески пытаясь показать свою обиду. Но планшет снова отлетает на край кровати, а широкая ладонь ложится на щёку. Трогает мягко и бережно. В ответ обезоруживающая улыбка, которой невозможно сопротивляться.
— Это город Голуэй, западная Ирландия, — прикрыв глаза отвечает Хёнвон и сам ластится под мягкую ладонь. — Я не хочу в тепло, я хочу взглянуть на океан. Хочу потрогать руками шершавые камни старых замков, пройтись по траве на берегу, посмотреть, как злые волны ледяной Атлантики накрывают огромные маяки с красными крышами. Хочу увидеть сухие доки, где строились великие корабли. Хоть пальцем прикоснуться к огромным заклёпкам, которым уже больше века…
— Ты цитируешь мне статью? — ухмыляется Хосок, и Хёнвон открывает глаза, вновь обиженно надувая щёки.
— Я цитирую тебе свои мысли, — на выдохе отвечает он и поворачивает голову в сторону. — Почему ты не допускаешь даже мысли, что я не глупый? Я хорошо учился, моя голова работает, а мозг отлично соображает. Кто у тебя был до меня? Кукла?
И Хосок действительно вспоминает сбежавшего от него мальчишку. Умом тот не отличался, но хоть вопросов лишних не задавал. Он просто был, и этого было достаточно. Как полагается, тянул деньги, выпрашивал шмотки и хвастался перед друзьями, что отхватил добротный кусок. Это осталось в прошлом. Теперь только настоящее. Тёплое и родное, лежащее рядом и очаровательно изображающее обиду на милом личике.
— Прости, — мурлыкает Хосок с улыбкой и оставляет поцелуй на скуле. — Я тебе сейчас пообещаю, что мы обязательно слетаем туда. Будем до самого заката пить «Ги́ннесс» в пабе, а потом на радостях искать клевер с четырьмя листиками.
Хёнвон не может сдержать улыбки, играючи толкает в грудь, после чего обхватывает ладонями лицо. Он всегда подолгу внимательно смотрит в глаза, хоть и знает, что Хосоку это не нравится. Это почти никому не нравится, но парень привык читать эмоции, нежели верить словам. Сейчас же он почти уверен, то ему сказали правду, и череда коротких благодарственных поцелуев быстро перерастает в момент близости.
***
Густая дымка воспоминаний рассеивается, а перед глазами бело-серый рабочий кабинет.
Рабочий день закончился давно, но Хосок не торопится покинуть офис, как и день назад, как и два, и три. Ему проще здесь, где ничего не напоминает о его мальчишке. Двоякое чувство не даёт спокойно спать, работать и даже есть. Он верит, что так пошутил не Чангюн, верит, что Хёнвон не обманщик, но не может даже представить, с каким лицом подойдёт, чтобы попросить прощения. Иногда он ловит себя на мысли, что ждёт от Хёнвона первого шага, однако тому не за что извиняться. Гордость плотным кольцом сжимает голову, провоцируя давно забытые боли и редкие моменты потери зрения.
