— Уй… ди… — проговаривает он отрывками, отталкивает от себя и снова сползает голой спиной по стене. — Про… сто… уй… ди…
— Ну уж нет, — упорствует Чангюн, снова хватает за талию, чтобы уж на этот раз Хёнвон точно из рук не вывернулся.
А тот и не пытается. Прижимает кулаки к дрожащим губам и роняет голову на чужое плечо. Он готов сейчас выплакать всё, что так давно носил в себе, выкричать всё, о чём молчал. Но для этого придётся рассказать Чангюну хоть ничтожную долю правды.
Чангюн забывает слова, попросту теряет их в избытке жалости и полного непонимания ситуации. Он украдкой пытается осмотреть спину Хёнвона, заглядывая ему через плечо. Очень надеется не увидеть там синяков и ссадин. Иначе из-за чего ещё можно так запойно рыдать?
— Прости за… беспорядок, — через силу выговаривает Хёнвон. Трёт глаза об мокрое плечо друга, не в силах поднять голову. — Я тебе ничего не сделал…
Парнишка не верит своим ушам. Он надеется сейчас услышать даже то, что в гостиной прошёл Мамай со своей ордой. Но только не то, что Хёнвон не сделал ему задание по очередному предмету, который он сам не понимает.
— Ты чего несёшь? — хмурится он и берёт лицо друга в ладони. — Какие задания? Что с тобой случилось? Тебя кто-то ударил? Что это на тебе надето?
Сквозь призму слёз Хёнвон сам осматривает себя, прикрывает грудь уголком ткани и фокусирует взгляд на колечке с датой. Горло снова сдавливает обидой. Чтобы хоть немного контролировать рыдания, Хёнвон закусывает губу до крови. И тут Чангюн понимает, что ему уже ничего не ответят. Он был бы вне себя от радости, если бы мог и раньше вот так прижать к себе своего лучшего друга, коснуться губами его горячей маковки и сказать, что теперь уж точно всё будет хорошо. Сейчас же хочется только прекратить бесконечный поток его слёз, вызванных чем-то пока непонятным.
Повинуясь до боли знакомым рукам, Хёнвон плетётся в комнату. Он не может сказать, что лучше этого не делать, равно, как и не может не идти. Весь сотворённый за считанные минуты беспорядок Чангюн видит сам, но отчаянно делает вид, что всё в порядке. Он вполне может представить себе вопли хозяина квартиры, когда он увидит, во что превратился бельевой шкаф и паркет в комнате. Хорошо, что дело не закончилось трагедией. Парень понимает, что ситуация выходит крайне неудобной, когда осознаёт, что спать придётся на одной кровати.
— Куда ты меня тащишь? — полушёпотом спрашивает Хёнвон и хватается за угол, готовый по нему же и сползти на пол.
Чангюн не хочет, но видит, насколько побледнел и похудел его друг только за последнюю неделю. Замечал и до этого дня, что тот огонёк, который был в глазах при устройстве на новую работу, медленно затухал. Хёнвон сухо выполнял свою работу, натягивал улыбку, после чего целый час сидел в гримёрке, монотонно потягивал воду через трубочку и молчал. Чангюн внутренне напрягается, когда вспоминает завтраки и обеды в одиночестве, отказ Хёнвона от ужина или отговорки, что тот уже ел. Он верил, а вот теперь, кажется, понимает, что всю неделю валял дурака и не замечал очевидного.
— Тебе бы успокоиться, — бормочет Чангюн, не в силах оторваться от выпирающих рёбер и острых тазовых косточек на открытом теле. — У тебя точно ничего не болит?
Хёнвон хватается ладонью за собственные волосы и качает головой. Болит. Сильно болит нечто, что люди называют душой. Проблема лишь в том, что пластырь к ней не приложишь, не зажмёшь рукой, как кровоточащую рану. Ему нужен человек — один единственный человек, который прижмёт и скажет, что он был дураком, когда сделал то, что сделал.
— Гюн-а, — зовёт он едва слышно, и Чангюн подходит ближе, стараясь расслышать тихую просьбу, готовый в любую секунду подхватить и не дать свалиться на пол. — Ты сильно расстроишься, если меня не станет?.. Кто-нибудь вообще это заметит?
Чангюн даже думает о том, чтобы недовольно закатить глаза, но и этого не успевает сделать. Из ударенных лёгких вышибает воздух, и парень издаёт задушенный полустон, когда Хёнвон падает навстречу, обхватывая руками его шею.
Ладонь невесомо скользит по голой спине. Настолько боязно и трепетно, что Чангюн не верит в происходящее. Ещё вчера он боялся дотронуться до руки, а вот теперь стоит и прижимает к себе, пытается быть опорой. Хочет хоть как-то отплатить за всё сделанное ему добро, но пока совершенно не понимает как.
— Ты это брось, — ласково проговаривает Чангюн, а голос его ощутимо дрожит. — Что бы ни случилось, оно не стоит того, чтобы допускать такие мысли.
Хёнвон буквально повисает на чужих плечах и не хочет ничего слышать, снова всхлипывает и сжимает в кулаке ворот кофты вместе с отросшими волосами Чангюна. Слёзы буквально душат, и парень втыкается носом в шею с протяжным криком.
Вместе с вибрацией Чангюн чувствует невероятную боль и отчаяние, словно они передаются ему ментально. Проглотить собственную слюну становится тяжело из-за сведённого горла. Щекочущее чувство, ползущее по крылу носа, оказывается слезой, когда большой каплей зависает на подбородке.
— Мне так плохо… — призрачный голос Хёнвона понемногу возвращает в реальность. Чангюн незаметно смахивает слезу и пытается заглянуть другу в глаза.
— Можешь рассказать, что здесь произошло? — на что Хёнвон мотает головой и шмыгает заложенным носом. — Может, нужно позвонить в полицию? Кто тебя так?
— Ни… кто, — уже более твёрдо пытается возразить он, борясь с икотой. — Меня никто не трогал. Пожалуйста, Гюн-а… можно мне просто лечь?
Чангюн моментально спохватывается и вспоминает, что и сам пытался отвести Хёнвона к кровати. Весил он, конечно, немного, но держать его у себя на плече становилось всё сложнее.
— Я тебе помогу, — кивает парнишка и снова тащит за собой в комнату. Открывает дверь ногой, с неким ужасом наблюдая за всем тем беспорядком, который оставил с утра. — Господи, Хён-а… Я в первый раз тебя таким вижу…
Хёнвон озлобленно выдёргивает руку, прикладывая к этому нехитрому действию поистине титаническое усилие. Шлёпается на разобранную кровать, готовый благодарить Чангюна за то, что тот никогда её не убирает.
— Ну посмотри… — огрызается он в собственные ладони и снова захлёбывается очередным рваным вдохом.
Чангюн присаживается рядом, поправляет одеяло, чтобы накрыть им голые плечи, и даже осмеливается стащить рукава порванной толстовки. Хёнвон не сопротивляется, однако и помогать не торопится. Лежит убитый и докрасна растирает лицо.
— Прекращай, — Чангюн не может не заметить, как глупо прозвучало это слово на фоне истерики и повисло в воздухе тяжёлой взвесью. — Завтра выходной. С каким лицом ты появишься?
Вздох. Всхлип. Хёнвон накрывается одеялом с головой, оставляя ноги снаружи. Всё, что угодно, лишь бы Чангюн не видел искажённого бессилием лица. Очень некстати желудок сводит очередным голодным спазмом. Только вот Хёнвон уверен, что тот снова ничего в себя не примет. Голова плывёт. Хочется свежего воздуха и хотя бы глоток воды, но попросить это нет сил.
— Ни с каким… Мне больше негде появляться.
Слова звучат глухо, почти неразличимо, но сквозившую в них густую боль парень чувствует сразу. По коже бежит холодок и сковывает спину мурашками, сводит странным испугом скулы. Чангюн не верит или не хочет верить в то, что такое могла сотворить хрупкая девушка. Да, очевидно, что Хёнвон не отличается атлетичным телосложением, но даже для него это уже перебор.
— У неё был кто-то ещё? — несмело выдавливает из себя Чангюн и испуганно оскаливается, ожидая ответа, которого, увы, не получает. — Это он сделал такое? — пробует парень переспросить ещё раз и вот теперь видит осунувшееся лицо, прикрытое мокрыми взъерошенными волосами, выглянувшее из-под одеяла.
— Он? Кто он? — в вопросительном взгляде Хёнвона откровенный испуг. Парень поджимает под себя ноги, чтобы скрутиться клубочком, и видит, что друг тоже ничего не понимает. — Нет… Никого… У меня никого… — Хёнвон вовремя прикусывает язык и отворачивается, лишь бы прекратить этот гестаповский допрос. — Можно не сейчас об этом? Ты можешь уйти?
