Надписи мелом не стерлись! Мистер Маркем оделся и тихонько прокрался наружу. На сей раз был отлив, поэтому он миновал дюны и вышел на берег по ту сторону зыбучих песков. И – о ужас! – обнаружил там собственные следы, безвозвратно уходившие в бездну!
Домой он вернулся в печали и унынии. Просто в голове не укладывалось, как это он, немолодой коммерсант, проживший долгую, не слишком бурную жизнь, посвященную решению деловых вопросов в шумном, прагматичном Лондоне, очутился в самой гуще ужасных тайн и обнаружил, что ведет двойное существование. О своей беде он не мог рассказать даже собственной жене, поскольку прекрасно знал, что она тут же потребует полного отчета о второй, неведомой ей жизни и перво-наперво не только навыдумывает себе всевозможных историй о его изменах, но и обвинит его в них. Поэтому он все глубже погружался в молчаливые размышления. Как-то вечером – был отлив, сияла полная луна – мистер Маркем сидел в ожидании ужина, когда служанка доложила, что дурачок Тамми шумит на крыльце, поскольку его не пускают к хозяину. Мистер Маркем возмутился до глубины души, но, не желая, чтобы у служанки создалось впечатление, будто все это хоть сколько-нибудь его пугает, велел позвать Тамми. Тот вошел – его поступь была тверже обычного, голова гордо поднята, в глазах, обычно опущенных, – пламенная решимость. И с порога заговорил:
– Вот зашел повидать тебя еще разок – еще разок, а ты тут рассиживаешь, что твой попугай на жердочке. Что ж, я тебя прощаю! Запомни – я тебя прощаю!
И, не проронив больше ни слова, повернулся и вышел за дверь, оставив хозяина в безмолвном возмущении.
После ужина мистер Маркем решил нанести очередной визит к зыбучим пескам – он и самому себе не признался бы, что идти ему страшно. И вот около девяти вечера он в полном облачении зашагал к берегу и, миновав пески, присел на выступ у подножия ближнего валуна. За спиной у него была полная луна, и ее свет заливал бухту, подчеркивая все детали – и пенную кайму, и черный силуэт мыса, и опоры с неводами. В ослепительном желтом сиянии окна в Крукенском порту и в далеком замке лэрда мерцали, будто звезды в небесах. Довольно долго мистер Маркем сидел и упивался красотой местности, и душу его объял покой, какого он не знал уже много дней. Все мелочные обиды, все глупые страхи последних недель словно испарились, и на смену им пришло невиданное неземное спокойствие. В таком настроении – благостном и серьезном – мистер Маркем трезво взглянул на свои недавние поступки, и ему стало стыдно за собственное тщеславие и последующее упрямство. И он тут же дал себе слово, что это последний раз, когда он надел наряд, отдаливший его от родных и близких и принесший ему столько огорчений и мук.
Но едва он пришел к этому выводу, как внутри него заговорил другой голос – и с насмешкой спросил, представится ли ему еще когда-либо случай снова надеть это платье: быть может, уже поздно, он избрал свой путь и теперь должен дойти до конца.
– Нет, не поздно! – тут же ответило его лучшее «я», и в глубокой задумчивости мистер Маркем поднялся, чтобы вернуться домой и поскорее сорвать с себя ставший ненавистным наряд. Напоследок он еще раз окинул взглядом прелестный вид. Лунный свет был прозрачен и нежен, смягчал контуры скал, деревьев и крыш, делал тени бархатисто-черными и точно белым пламенем высвечивал приливные волны, которые, наползая со всех сторон, окаймляли гладь песка. Затем мистер Маркем ступил с камня на берег.
Но тут он содрогнулся от ужаса, кровь бросилась ему в голову, и свет полной луны на миг померк перед его глазами. Он снова увидел своего рокового двойника – тот двигался за полосой зыбучих песков к берегу от валуна напротив. Потрясение было тем сильнее, что за миг до того мистер Маркем наслаждался миром и покоем, и теперь, едва не лишившись чувств и оцепенев от страха, он стоял и смотрел на свое роковое подобие и на рябь, пробежавшую по поверхности зыбуна, который словно заворочался и потянулся к чему-то между валунами. На сей раз ошибки быть не могло: хотя луна находилась позади двойника и его лицо оставалось в тени, мистер Маркем смог разглядеть те же гладко выбритые щеки, что и у него самого, и маленькие колючие усики, которые он отпустил несколько недель назад. Яркое сияние заливало и великолепный тартан, и орлиное перо. Поблескивали даже проплешина сбоку от шапочки-гленгарри, топазовая брошь на плече и серебряные пуговицы. Мистер Маркем глядел на все это и вдруг почувствовал, как ноги у него тонут в песке, – ведь он еще не отошел от края коварной полосы – и поспешно отступил. В тот же миг его двойник сделал шаг вперед – и расстояние между ними осталось прежним.
И вот они стояли друг против друга, словно под властью какого-то жуткого наваждения, и сквозь биение крови в ушах до мистера Маркема словно бы донеслись слова пророчества: «Встреться с самим собою лицом к лицу – и покайся, покуда не поглотили тебя зыбучие пески!» Теперь мистер Маркем встретился с собою лицом к лицу, покаялся – но тонет в зыбучих песках! Сбылось и предостережение, и пророчество!
Над головой у него закричали чайки, кружившие над кромкой приливной волны, и этот крик, такой земной, заставил мистера Маркема опомниться. В мягкий песок ушли лишь подошвы, и потому он смог отбежать на несколько шагов назад. Но при этом его двойник шагнул вперед – и, угодив в смертоносную пасть зыбуна, начал тонуть. Мистеру Маркему казалось, что это его самого настигла десница судьбы, и, охваченный мукой, он испустил страшный вопль. И тотчас такой же страшный вопль испустил и его двойник – а когда мистер Маркем воздел кверху руки, то же самое сделала и фигура напротив. Глазами, полными ужаса, смотрел мистер Маркем, как его второе «я» вязнет в зыбучих песках, а затем, сам не зная почему, тоже шагнул вперед, навстречу судьбе. Но когда ногу уже начало засасывать, он снова услышал крики чаек, и это избавило его от оцепенения и вернуло способность думать и чувствовать. Поднатужившись, мистер Маркем вытащил ногу из песка, который словно вцепился в нее – башмак увяз, и его пришлось бросить, – а потом в полном ужасе бросился бежать подальше от этого места и не останавливался, покуда совсем не запыхался и силы не оставили его, после чего в полуобмороке рухнул на заросший травой проселок среди дюн.
Артур Маркем решил не рассказывать близким об этом кошмарном приключении, по крайней мере до тех пор, пока окончательно не придет в себя. Теперь, когда его рокового двойника, его второе «я», поглотили зыбучие пески, к нему понемногу возвращался прежний душевный покой.
В ту ночь он прекрасно выспался и никаких снов не видел, а наутро снова стал самим собой, таким, каким был раньше. И вправду казалось, что его новое, худшее «я» исчезло навсегда, – к тому же, как ни странно, и дурачка Тамми не было утром на посту, и больше он не приходил, а сидел себе на старом месте, глядя, как прежде, в никуда тусклыми глазами. Следуя принятому решению, мистер Маркем больше не надевал шотландского платья, а однажды вечером связал его в узелок вместе с килтом, клеймором, дирком и всем прочим, и, тайком принеся на берег, забросил в зыбучие пески. С превеликим наслаждением он наблюдал, как узелок засасывает в пучину и как песок смыкается над ним и снова становится гладким, словно мрамор. Затем мистер Маркем вернулся домой и весело объявил домочадцам, собравшимся к вечерней молитве:
– Ну, дорогие мои, спешу вас обрадовать: я отказался от мысли носить горское платье. Теперь я вижу, каким я был тщеславным старым дураком и в какое нелепое положение себя поставил! Больше вы его не увидите!
– А где он, отец? – спросила одна из дочерей. Нужно сказать хоть что-то, сообразила она, дабы самоотверженное признание отца не было встречено полным молчанием. Ответ мистера Маркема был так чудесен, что девушка вскочила с места, подбежала и расцеловала его. Вот что он сказал:
– В зыбучих песках, моя радость! Надеюсь, вместе с ним туда кануло и мое худшее «я» – на веки вечные.
