Я слушал рассказ Джейкоба Сеттла как зачарованный. Его голос был таким отрешенным, а взгляд – таким мечтательным и загадочным, что казалось, будто он смотрит сквозь меня на некий дух, находящийся у меня за спиной; самая речь его, столь высокопарная, звучала так несуразно в сочетании с поношенной одеждой и жалкой обстановкой, что я невольно спросил себя, не снится ли мне все это.

Когда он закончил, мы оба долго молчали. Я смотрел на него с нараставшим изумлением. Теперь, когда он исповедался, его душа, низвергшаяся было до самой земли, словно бы с новой силой воспрянула к жизни. Я должен был, вероятно, ужаснуться его рассказу, но, как ни странно, этого не произошло. Разумеется, не слишком приятно выслушивать откровения убийцы, однако этот бедолага решился на кровопролитие, будучи спровоцирован противником и движимый столь самоотверженной целью, что я чувствовал себя не вправе осуждать его.

Я хотел утешить друга и заговорил как можно спокойнее, хотя сердце учащенно билось в моей стесненной груди:

– Не унывайте, Джейкоб. Господь милостив, и доброта Его безмерна. Продолжайте жить и трудиться, ожидая с надеждой того дня, когда вы поймете, что искупили свое прошлое.

Тут я умолк, увидев, что его одолевает сон – на сей раз обычный, мирный сон.

– Спите, – сказал я. – Я побуду здесь, с вами, и никакие кошмары не явятся вам в эту ночь.

Он с видимым усилием поборол дремоту и ответил:

– Не знаю, как и благодарить вас за доброту, которую вы проявили ко мне сегодня, но, думаю, теперь вам лучше оставить меня. Я попытаюсь заснуть; у меня словно камень с души свалился, как только я все вам рассказал. Если во мне еще осталось что-то от мужчины, я должен сам бороться за свою жизнь.

– Что ж, нынче я уйду, коли вы так хотите, – сказал я, – но послушайтесь моего совета: не стоит жить отшельником. Ступайте к людям, проводите время среди них. Разделите с ними их радости и невзгоды – это поможет вам забыть о своей напасти. Сторонясь ближних, вы рискуете превратиться в угрюмца, снедаемого душевной болезнью.

– Вы правы, – ответил он в полузабытьи, уже проваливаясь в сон.

Я повернулся к выходу, он проводил меня осоловелым взглядом. Уже прикоснувшись к засову на двери, я воротился к кровати и протянул руку. Джейкоб, приняв сидячее положение, стиснул ее обеими руками. Я пожелал ему доброй ночи, стараясь приободрить его:

– Ну же, старина, держитесь! Для вас, Джейкоб Сеттл, в этом мире еще найдутся дела. Вам еще доведется облачиться в те белые одежды и пройти в те стальные врата!

На этом мы расстались.

Через неделю я обнаружил, что домик Джейкоба опустел, и, расспросив его сослуживцев, узнал, что он «уехал на север» – а куда именно, никто толком не знал.

По прошествии двух лет, приехав на несколько дней в Глазго, я остановился у моего друга доктора Манро. Он был человек занятой и не мог позволить себе продолжительных совместных прогулок, так что мне пришлось совершать самостоятельные вылазки в долину Троссакс, на озеро Лох-Кэтрин и вниз по течению Клайда. В предпоследний вечер своего пребывания в городе я вернулся домой несколько позже, чем мы с доктором условились, но оказалось, что хозяин тоже задерживается. Служанка известила меня, что его срочно вызвали в больницу – произошел несчастный случай на газовом заводе, и потому ужин отложен на час; тогда, сказав ей, что отправлюсь ему навстречу и вернусь вместе с ним, я вышел на улицу. Когда я нашел его в больнице, он мыл руки перед тем, как пойти домой. Между делом я поинтересовался подробностями происшествия, из-за которого его вызвали.

– О, обычное дело! Всему виной прогнивший трос и пренебрежение человеческой жизнью. Двое рабочих чинили газометр, когда лопнул трос, к которому крепилась их люлька. Вероятно, это случилось перед самым обедом, поскольку никто не заметил их отсутствия до тех пор, пока другие рабочие не вернулись в газометр. Уровень воды в нем достигал семи футов, так что этим бедолагам пришлось нелегко. И все же один из них выжил – едва выжил, – однако, вытаскивая его, нам пришлось изрядно повозиться. Похоже, он был обязан жизнью своему товарищу – большего героизма мне не доводилось встречать. Они вдвоем оставались на плаву, покуда хватало сил, но в конце концов так изнемогли, что ни огни наверху, ни люди, спустившиеся на веревках, чтобы помочь несчастным, не сумели удержать их на воде. Тогда один из них встал на дно, подняв другого над головой, и несколько глотков воздуха провели грань между жизнью и смертью. Когда их вытащили наружу, вид у них был ужасный из-за примесей газолина и смолы, которые делают воду похожей на пурпурную краску. Тот, что оказался сверху, выглядел так, словно его с головы до пят окатили кровью. Уф!

– А другой?

– О, с ним дело обстояло еще хуже. Но он, по-видимому, был в высшей степени благородным человеком. Та борьба за жизнь, что разворачивалась под водой, вероятно, была ужасна – на эту мысль наводили его кровоточившие конечности. Глядя на него, можно поверить в известное объяснение того, почему появляются стигматы на телах святых. Такая сила воли, пожалуй, способна сдвинуть горы. Да что там – она смогла бы отворить перед ним райские врата! Взгляните сами, старина, – зрелище, конечно, не из приятных, особенно перед ужином, но ведь вы писатель, а это случай довольно любопытный. Это нечто, чего вам ни за что не захотелось бы упустить, так как, по всем вероятиям, вы никогда больше не увидите ничего подобного.

Пока доктор Манро все это рассказывал, мы дошли до больничного морга.

На носилках лежало тело, накрытое и туго обернутое белой простыней.

– Похоже на кокон насекомого, не так ли? Знаете, Джек, если есть доля правды в старом мифе, гласящем, что бабочка является воплощением человеческой души, тогда та, которая родилась из этого кокона, была в высшей степени замечательным экземпляром и собрала весь солнечный свет на своих крыльях. Смотрите!

И он открыл лицо мертвеца. Оно было поистине ужасно и словно покрыто пятнами крови. Но я тотчас узнал его. Джейкоб Сеттл! Мой друг развернул простыню, обнажив туловище покойного.

Руки Джейкоба были скрещены на багровой груди – так, как их благоговейно уложила какая-то чувствительная натура. Когда я увидел их, мое сердце зашлось ликованием. Мне незамедлительно вспомнился мучительный сон, терзавший его при жизни. Теперь на этих слабых, но мужественных руках не алело ни пятнышка – они были белы как снег.

И, глядя на них, я каким-то образом понял, что власть того дурного сна закончилась. Эта благородная душа наконец добилась права пройти в небесные врата. Надевая белое облачение, эти руки не оставили на нем ни единого пятна.

Мистер Артур Фернли Маркем, лондонский коммерсант, тот самый, что снял так называемый Красный дом близ деревушки Мэйнс-оф-Крукен, был кокни до мозга костей, а потому счел необходимым, раз он едет на лето отдыхать в Шотландию, запастись полным нарядом вождя шотландских горцев, точь-в-точь как на хромолитографиях и на сцене варьете. Как-то раз в мюзик-холле «Империя» он видел, как актер, выступавший под псевдонимом Великий Князь, – тот самый, что играл в «Короле-Буяне», – сорвал бурные аплодисменты зала в «Макслогане из Слогана» знаменитой шотландской песенкой «После хаггиса у всех пересохло в горле!». С тех пор яркий образ настоящего горского воина навеки запечатлелся в сердце мистера Маркема. И в самом деле, если бы удалось заглянуть в глубины души мистера Маркема, оказалось бы, что среди причин, по которым он решил поехать на лето в Абердиншир, на первом месте высится колоритная фигура Макслогана из Слогана. Так или иначе, судьба была к нему в высшей степени благосклонна – по крайней мере, в вопросах, касавшихся красоты внешней, – и подсказала ему остановить свой выбор на Крукенской бухте. Это очаровательное местечко между Абердином и Питерхедом, у подножия скалистого мыса, где в Северное море вклинивается цепочка высоких опасных рифов, которые здесь называют Шпоры. Между Шпорами и Мэйнс-оф-Крукен – деревушкой, с севера укрытой от ветра утесами, – лежит глубокая бухта в окружении множества поросших травой дюн, где кишмя кишат кролики. По обе стороны от бухты высятся скалы, и, когда на красную сиенитовую породу падают рассветные или закатные лучи, выходит очень красиво. Дно у бухты песчаное, ровное, вода в отлив отступает далеко, оставляя по себе гладкий плотный песок, на котором повсюду виднеются рыбацкие снасти на опорах: в бухте промышляют лосося. В одном конце бухты громоздятся несколько валунов, которые не заливает даже во время прилива – разве что в шторм, когда через них перекатываются зеленые волны. В отлив они оголяются донизу, и рядом с ними открывается, наверное, единственный в этой части восточного побережья участок зыбучих песков. Это полоса песка между валунами, которые покоятся на расстоянии футов пятьдесят друг от друга, но она, как и мели Гудвина, опасна только в часы прилива. Зыбун тянется в одну сторону до самого моря, а в другую – до высокого песчаного берега. На склоне холма, что вздымается за дюнами на полпути между Шпорами и Крукенским портом, и стоит Красный дом. Его кровля возвышается над пихтовым бором, окружающим дом с трех сторон, а обращенный к морю фасад полностью открыт. До самой подъездной дороги простирается ухоженный старомодный сад, а от нее в направлении берега вьется среди песчаных холмов заросший травой проселок, по которому вполне можно проехать в легком экипаже.