Офицер громко и отрывисто выкрикнул приказ, и тут же все до единого старики выскочили из шкафа и вытянулись по стойке смирно.

– Что вы здесь делаете?

– Спим, – прозвучало в ответ.

– Где остальные? – спросил комиссар.

– Промышляют.

– А вы?

– Стоим в карауле!

– Peste![14] – мрачно рассмеялся офицер, поочередно заглянул в лицо старикам и добавил с холодной и хорошо рассчитанной жестокостью: – Спят на посту! Так ли подобает вести себя старой гвардии? Неудивительно, что с нами случилось Ватерлоо!

В свете фонарей я увидел, как смертельно побледнели их лица. Стоявшие вокруг солдаты рассмеялись мрачной шутке своего командира, а меня едва не пробрала дрожь при виде выражения, промелькнувшего во взглядах стариков.

В тот момент я почувствовал себя отчасти отмщенным.

Казалось, они вот-вот набросятся на шутника, но жизнь многому научила их, и старики не двинулись с места.

– Вас только пятеро, – заметил комиссар. – Где же шестой?

– Здесь! – злобно усмехнулся один вояка и указал на дно шкафа. – Умер прошлой ночью. От него мало что осталось. Крысиные похороны вершатся скоро!

Комиссар наклонился и осмотрел шкаф, а потом спокойно сказал офицеру:

– Нам тут больше нечего делать. Следов не осталось. Теперь уже не докажешь, что его ранил из мушкета один из ваших солдат! Видимо, негодяи сами прикончили его, чтобы замести следы. Взгляните! – Он снова склонился и положил руку на скелет. – Крысы действуют быстро, к тому же их тут тьма-тьмущая. Кости еще теплые!

Я содрогнулся, и вместе со мною содрогнулись многие из стоявших вокруг солдат.

– Стройся! – приказал офицер.

И отряд в походном порядке двинулся назад, впереди несли фонари, а в середине вели закованных в кандалы старых вояк. Чеканя шаг, мы выбрались из страны мусорных куч и повернули к крепости Бисетр.

Назначенное мне испытание давно уже окончилось, и Элис стала моей женой. Но когда я оглядываюсь на те непростые двенадцать месяцев, самым ярким моим воспоминанием оказывается путешествие в Город Праха.

Первое, что я услышал о Джейкобе Сеттле, была простая констатация: этот малый вечно хандрит; а вскоре я обнаружил, что такого мнения придерживаются все его сослуживцы. Эта была небрежно-снисходительная, лишенная всякого личного чувства оценка, а не сколь-либо исчерпывающая характеристика, от которой всецело зависит, как воспринимают человека окружающие. Кроме того, эта оценка до известной степени не соответствовала его облику, что невольно побудило меня задуматься; постепенно, узнав больше о занятиях и сослуживцах Сеттла, я проникся к нему особым интересом. Оказалось, что он всегда стремится делать людям добро – не посредством щедрых пожертвований, превышающих его скромные средства, а проявляя предусмотрительность, терпение и самоограничение, в которых и заключается истинное человеколюбие. Женщины и дети доверяли ему безоговорочно, он же, как ни странно, чурался их, – кроме тех случаев, когда кто-нибудь заболевал и он приходил на помощь, стараясь сделать все, что мог, хотя и держался при этом робко и скованно. Он жил крайне уединенно и сам вел хозяйство в своем крохотном, состоявшем из одной комнаты домишке – или, скорее, лачуге – на краю вересковой пустоши. Его жизнь представлялась мне такой унылой и отшельнически-однообразной, что я решил приободрить его. Как-то раз, когда мы вдвоем сидели у постели ребенка, который получил по моей вине случайную травму, я воспользовался случаем и предложил Джейкобу почитать что-нибудь из книг, имевшихся в моем распоряжении. Он с радостью согласился, и, расставаясь с ним в предрассветных сумерках, я почувствовал, что между нами возникло некое взаимное доверие.

Книги он всегда возвращал в оговоренный срок, в целости и сохранности, и через некоторое время мы сдружились довольно близко. Раз-другой по воскресеньям, проходя через пустошь, я заглядывал к нему в гости; но в эти моменты его охватывало такое смущение и беспокойство, что мне стало неловко за свои визиты. И конечно, он никогда и ни при каких обстоятельствах не пришел бы в гости ко мне.

В один из воскресных дней, ближе к вечеру, я возвращался через пустошь после продолжительной прогулки и, поравнявшись с домиком Джейкоба, остановился у двери, чтобы узнать, как он поживает. Дверь оказалась затворена, и я решил было, что хозяин отсутствует, и постучал просто так, по привычке, не надеясь на ответ. К моему удивлению, изнутри донесся слабый голос, хотя слов я не разобрал. Я без промедления вошел в дом и обнаружил, что Джейкоб, полуодетый, лежит на кровати. Он был бледен как смерть, с лица его скатывались крупные капли пота. Его руки судорожно сжимали одеяло – так утопающий хватается за все, до чего может дотянуться. Едва я вошел, он приподнялся на постели, устремив перед собой дикий, затравленный взор, но, узнав меня, с глухим вздохом облегчения откинулся на подушки и закрыл глаза. Я постоял подле него минуту-другую, покуда он с трудом ловил ртом воздух. Затем он открыл глаза и посмотрел на меня, но с таким отчаянным и скорбным выражением, что – ей-богу! – я предпочел бы увидеть на его лице прежний застывший ужас. Я присел рядом и спросил, как он себя чувствует. Поначалу он лишь коротко изрек, что здоров, однако потом изучающе оглядел меня, приподнялся, опершись на локоть, и произнес:

– Сердечно благодарю вас, сэр, но я говорю правду. Я здоров – в общепринятом смысле слова, – хотя одному Богу известно, не существует ли болезней куда хуже тех, о которых ведают доктора. Раз вы так добры, я расскажу вам, но с условием, что вы не откроете этого ни одной живой душе, иначе меня постигнет еще большее и худшее несчастье. Меня мучает дурной сон.

– Дурной сон? – переспросил я, надеясь ободрить его. – Но сны рассеиваются с приходом рассвета… даже нет, с пробуждением. – Тут я умолк, ибо прочел ответ в безутешном взоре, которым он оглядел свое маленькое жилище, прежде чем снова заговорить.

– Нет, нет! Так бывает у тех, кто благополучен и окружен любимыми людьми. Но у тех, кто обречен мыкаться в одиночестве, дела обстоят в тысячу раз хуже. Какая мне радость просыпаться здесь, в безмолвии ночи, посреди обширной пустоши, где раздаются чьи-то голоса и мелькают какие-то лица, из-за которых явь становится еще ужаснее, чем мой сон? Ах, молодой человек, у вас нет прошлого, способного населить темноту и пустоту мириадами звуков и лиц, и дай Бог, чтобы так было и впредь!

В его тоне слышалась такая непреклонная убежденность, что я не стал уговаривать его отказаться от уединенной жизни. Я ощущал влияние какой-то скрытой силы, природы которой не мог постичь. Не зная, что сказать, я испытал некоторое облегчение, когда он продолжил:

– Я вижу этот сон уже две ночи подряд. В первый раз это далось мне нелегко, но я выдержал. А вчера вечером ожидание показалось мне едва ли не хуже самого сна… пока он не повторился и не вытеснил всякое воспоминание о меньшей муке. Я бодрствовал до рассвета, а потом сон опять одолел меня, и с того момента я пребываю в состоянии, сравнимом разве что с предсмертной агонией, во власти ужаса перед наступающей ночью.

Еще до того, как он закончил, я почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы заговорить с ним более ободряющим тоном:

– Попытайтесь заснуть сегодня пораньше… прежде чем наступит ночь. Вы как следует отдохнете, и обещаю, что никакие дурные сны впредь посещать вас не будут.

Он лишь безутешно покачал головой. Я посидел с ним еще немного, после чего отправился к себе.

Вернувшись домой, я принялся собирать все необходимое для ночлега у Джейкоба Сеттла, так как решил разделить с ним его одинокое бдение в домике посреди пустоши. Я рассудил, что, если ему удалось заснуть до заката, он проснется задолго до полуночи; поэтому, как раз когда городские часы били одиннадцать, я стоял у его двери с сумкой, в которой находились мой ужин (а вдобавок к нему полная фляга), пара свечей и книга. Над пустошью разлилось яркое лунное сияние, стало светло почти как днем; но то и дело по небу скользили черные облака, и темнота, наступавшая в такие моменты, казалась – по контрасту со светом луны – едва ли не осязаемой. Я тихо открыл дверь и вошел в дом, не разбудив Джейкоба, который спал, лежа навзничь на кровати. Он был неподвижен, и с его бледного лица, как и прежде, градом катился пот. Я пытался представить себе, какие видения проносились в эти минуты перед его закрытыми глазами – видения, очевидно полные скорби и страданий, следы которых читались у него на лице, – но воображение отказывалось служить мне, и я принялся ждать пробуждения друга. Оно произошло внезапно и поразило меня до глубины души, ибо глухой стон, сорвавшийся с побелевших губ Джейкоба, когда он приподнялся на постели и тут же снова откинулся назад, был явным следствием того, что занимало его ум во время сна.