«Если это и сон, – сказал я себе, – то вызван он, по всей вероятности, каким-то донельзя ужасным эпизодом реальной жизни. Что же это за злосчастное событие?»

Пока я размышлял, он осознал, что я нахожусь подле него. Мне показалось странным, что он ни минуты не сомневался, сон перед ним или явь, как сомневается обычно, глядя вокруг, только что проснувшийся человек. Вскрикнув от радости, он схватил мою руку и сжал ее своими влажными, дрожащими пальцами – так испуганный ребенок приникает к тому, кого любит. Я попытался успокоить его:

– Ну будет, будет! Все хорошо. Я пришел побыть с вами нынешней ночью, и сообща мы попробуем одолеть этот дурной сон.

Он неожиданно выпустил мою руку, упал обратно на подушку и закрыл глаза ладонями.

– Одолеть… дурной сон? О нет, сэр, нет! Ни одному смертному не под силу одолеть этот сон, ибо он ниспослан самим Господом – и выжжен вот здесь. – И с этими словами Джейкоб несколько раз стукнул себя по лбу. Потом он продолжил: – Это один и тот же сон, один и тот же, и тем не менее от раза к разу он становится все более мучительным!

– Что же это все-таки за сон? – спросил я, рассудив, что, если он выговорится, ему станет легче; но Джейкоб отшатнулся от меня и после долгого молчания произнес:

– Нет, лучше не говорить об этом. Может быть, тогда он не повторится.

Он явно что-то скрывал от меня – что-то помимо сна.

– Хорошо, – сказал я, – надеюсь, вы видели этот сон в последний раз. Но если он вновь посетит вас, вы расскажете мне все, идет? Я прошу об этом не из праздного любопытства, а потому что, думаю, это принесет вам облегчение.

Он ответил с торжественностью – как мне показалось, едва ли не чрезмерной:

– Если это повторится, я расскажу вам все.

Затем я попытался перевести внимание Джейкоба на более будничные заботы и пригласил его разделить со мной принесенный ужин, в том числе и содержимое фляги. Трапеза придала ему сил; я зажег сигару, а другую предложил ему, и мы курили целый час, беседуя о том о сем. Постепенно Джейкоба разморило, и я увидел, что дремота смежает ему веки. Он и сам почувствовал это и сказал мне, что теперь ему лучше и я могу не колеблясь оставить его одного; но я возразил, что, как бы то ни было, намерен бодрствовать подле него до рассвета. Я зажег вторую свечу и принялся за чтение, меж тем как он погрузился в сон.

Мало-помалу книга увлекла меня, да так, что я испуганно вздрогнул, когда через некоторое время она выпала из моих рук. Я взглянул на Джейкоба и увидел, что он спит, с необычным для него счастливым выражением лица (которое меня немало обрадовало), а губы его беззвучно произносят какие-то слова. После этого я вернулся к чтению, и вновь задремал, и вновь очнулся – но на сей раз я очнулся, дрожа всем своим существом оттого, что с постели до меня донеслось:

– Только не эти окровавленные руки! Нет, никогда!

Взглянув на него, я обнаружил, что Джейкоб все еще спит. Однако через несколько секунд он пробудился и при виде меня не выказал удивления – им, как и прежде, владело странное равнодушие ко всему, что его окружало.

– Сеттл, расскажите мне ваш сон, – обратился я тогда к нему. – Можете говорить совершенно свободно, я не злоупотреблю вашей откровенностью. Покуда оба мы живы, я ни словом не обмолвлюсь о том, что вы решитесь доверить моему слуху.

– Расскажу, раз обещал, но, чтобы все было понятно, я прежде должен поведать о том, что предшествовало сну. В ранней юности я служил школьным учителем; это была обычная приходская школа в небольшой деревушке на западе страны. Нет нужды упоминать какие-либо названия. Лучше не сто́ит. Я был помолвлен с одной юной девушкой, которую любил и почти что боготворил. История стара как мир. Пока мы ждали той поры, когда заживем вместе, появился другой. Он был почти так же молод, как я, хорош собой, благородного происхождения и наделен всеми качествами, которыми джентльмен может привлечь внимание женщины нашего сословия. Она встречалась с ним, когда он рыбачил, а я был на занятиях в школе. Я уговаривал, умолял ее бросить его; предлагал пожениться немедленно, уехать и начать новую жизнь в другой стране; но она ничего не желала слышать, и мне стало очевидно, что ею владеет слепая, безрассудная страсть к нему. Тогда я решил лично встретиться с тем человеком и потребовать, чтобы он относился к девушке достойно и не давал ни малейшего повода для злословия, – поскольку я полагал, что он движим честными намерениями. Я отправился туда, где мы должны были встретиться один на один, – и мы встретились!

Тут Джейкоб Сеттл вынужден был прерваться, – казалось, у него встал ком в горле, он почти задыхался. Немного погодя, он продолжил:

– Сэр, Бог свидетель, в тот день моя душа была свободна от всякого себялюбия. Я слишком сильно любил мою прекрасную Мэйбел, чтобы довольствоваться лишь частичкой ее любви, и слишком часто думал о своем несчастье, чтобы не понимать: как бы ни сложилась ее судьба, мне надеяться уже не на что. Он держался со мной пренебрежительно – вы сэр, джентльмен и, вероятно, не подозреваете, как уязвляет пренебрежение со стороны человека, занимающего более высокое положение в обществе, – но я стерпел это. Я умолял его поступить с девушкой благородно, поскольку то, что было для него всего лишь праздной забавой, могло разбить ей сердце. Это страшило меня больше, чем самая ужасная беда, которая могла с нею приключиться. Но когда я спросил его, скоро ли состоится их свадьба, он расхохотался так, что я потерял самообладание, вознегодовал и заявил ему, что не намерен безучастно смотреть, как коверкают жизнь Мэйбел. Он тоже впал в ярость и наговорил про девушку таких жестоких вещей, что я тотчас же, не сходя с места, решил: чтобы не причинить ей боль, он не должен жить. Одному Богу известно, как это вышло – в такие напряженные моменты человек плохо запоминает, за каким именно словом последовал удар, – только очнулся я, стоя над его бездыханным телом, с руками, обагренными кровью, которая хлестала из его растерзанного горла. Мы были одни, он был человек пришлый, никто из родственников не стал бы его искать, к тому же убийства не всегда разоблачаются – по крайней мере, не сразу. Кто знает, быть может, его кости и по сей день белеют в водах реки, где я схоронил его труп. Никто не хватился моего противника, никто не задумался, почему он исчез, – никто, кроме бедняжки Мэйбел, но она не осмелилась заговорить о своих подозрениях. Впрочем, все это оказалось напрасно, ибо когда я по прошествии нескольких месяцев вновь посетил ту деревушку (жить там для меня стало невыносимо), то узнал, что грех Мэйбел открылся и, не выдержав его бремени, она умерла. Прежде я утешал себя мыслью, что, совершив злодеяние, спас ее будущее; но теперь, узнав, что я опоздал, что тот человек опозорил мою несчастную возлюбленную, я бежал прочь, раздавленный невыносимой тяжестью своего бесполезного преступления. Ах, сэр, вам, не совершившему ничего подобного, не дано понять, каково это – носить в себе мучительное чувство вины! Думаешь, что привыкнешь – и тебе полегчает, но это не так. С каждым часом это чувство усиливается, покуда не становится нестерпимым, а с ним растет и осознание того, что тебе не суждено попасть на небеса. Вы не знаете, что это такое, и я молю Бога, чтобы вы никогда этого не узнали. Обычные люди, которым открыты все пути, редко – если вообще когда-либо – задумываются о небесах. Для них это всего лишь слово, они довольствуются ожиданием, предоставляя жизни идти своим чередом; но вы и представить себе не можете, что означают небеса для того, кто обречен вечно оставаться за их вратами; вам не дано ощутить силу безумного, неутолимого желания узреть эти врата отверстыми и влиться в сонм белых фигур, обретающихся с той стороны!

Все это находит прямое отражение в моем сне. Мне снятся огромные врата из прочной стали, с решеткой, прутья которой толщиной с мачту и вздымаются до самых облаков; просветы между прутьями так малы, что сквозь них едва пробивается сияние хрустального грота, где у сверкающих стен собралось множество фигур в белых одеждах, с лучащимися радостью лицами. Я стою перед вратами, не помня себя от восторга и страстного желания, переполняющих мое сердце. Но путь мне преграждают два могучих ангела с распростертыми крыльями – о, как суровы их лица! Каждый из них держит в одной руке пылающий меч, а в другой – шнурок, который от малейшего прикосновения начинает раскачиваться взад-вперед. Чуть ближе находятся фигуры, сплошь закутанные в черное, даже головы их закрыты так, что виднеются только глаза; каждому, кто подходит к вратам, они подают белые одежды, такие же, как у ангелов. Откуда-то доносится тихий говор, предупреждающий, что все должны облачиться в эти одежды и что ангелы позволят пройти внутрь лишь тем, на ком не окажется ни единого пятнышка, прочих же поразят пылающими мечами. Я нетерпеливо натягиваю свое одеяние, поспешно закутываюсь в него и не мешкая направляюсь к вратам; но они не отворяются, ангелы же, выпустив из рук шнурки, указывают на меня, я осматриваю себя и цепенею от страха: вся моя одежда пропитана кровью. И руки у меня красны и блестят от крови, что каплет с них, как в тот день на берегу реки. И затем ангелы заносят пылающие мечи, готовясь поразить меня, я тону в беспредельном ужасе… и просыпаюсь. Этот жуткий сон повторяется снова и снова. Всякий раз он накатывает словно впервые, и опыт предыдущей ночи ничем не может помочь мне, так как в этот момент я ничего из него не помню; но в начале сна меня неизменно обуревает надежда – надежда, которая делает финал еще более устрашающим. И я знаю, что этот сон приходит не из обычной темной обители сновидений – он ниспослан мне Господом в наказание! Никогда, никогда не суждено мне войти в те врата, ибо ангельские одежды всегда будет пятнать кровь, капающая с моих окровавленных рук!