На следующее утро завтрак подали поздно, и, пока все сидели за столом, Джошуа принесли телеграмму: его вызывали в Уитеринг, который располагался милях в двадцати от деревни. Ехать Джошуа очень не хотелось, но Мэри и слышать ничего не желала, а потому незадолго до полудня он укатил один в своей двуколке.

После отъезда мужа Мэри удалилась к себе в комнату. К обеду она не вышла, но составила Джеральду компанию за чаем, который накрыли на лужайке под огромной плакучей ивой. Казалось, хозяйка дома уже почти оправилась от давешнего недуга. Они обменялись обычными вежливыми фразами, и Мэри сказала своему гостю:

– Разумеется, прошлым вечером все вышло чрезвычайно глупо, но я никак не могла побороть страх. На самом-то деле, позволь я себе думать об этом, я испытывала бы его до сих пор. Но, быть может, это всего лишь выдумка. Я знаю, как проверить, лживо ли предсказание. Едва ли средство это меня подведет… если предсказание действительно лживо, – печально добавила она.

– Что вы задумали? – поинтересовался Джеральд.

– Отправлюсь к цыганам и попрошу, чтобы королева мне погадала.

– Превосходно. Можно ли мне пойти с вами?

– О нет! Ваше присутствие испортит все дело. Если она вас узнает, то догадается и обо мне и тогда, возможно, нарочно изменит предсказание. Мне нужно идти одной.

Когда наступил вечер, Мэри Консидайн отправилась в цыганский табор. Джеральд проводил ее до пустоши, а потом в одиночестве вернулся домой.

Менее получаса спустя в гостиную, где он, лежа на кушетке, читал, вошла Мэри. Она была крайне взволнована, лицо ее покрывала страшная бледность. Едва переступив порог, Мэри со стоном осела на ковер. Джеральд поспешил ей на помощь, но она, усилием воли справившись с собою, жестом призвала его к молчанию. Джеральд подождал. Готовность выполнить ее желание оказалась прекрасным лекарством, потому что уже через несколько минут Мэри слегка оправилась и смогла рассказать о происшедшем.

– В таборе, казалось, не было ни души, – начала она. – Я прошла в середину и остановилась. Внезапно рядом со мною появилась высокая женщина. «Я почувствовала, что нужна здесь!» – сказала она. Я вытянула руку и положила на ладонь серебряную монетку. Цыганка сняла с ожерелья на шее маленькую золотистую побрякушку и положила ее рядом с монеткой, а потом схватила их и бросила в ручей, который протекал неподалеку. Затем взяла мою руку и заговорила: «В этом грешном месте нет ничего, кроме крови». С этими словами она отвернулась, но я удержала ее и попросила объяснить. Цыганка задумалась, а потом произнесла: «Увы! Увы! Я вижу: ты лежишь, а над тобою возвышается твой муж, и руки его красны от крови».

Джеральд хоть и чувствовал себя не в своей тарелке, но попробовал обратить все в шутку:

– Определенно эта женщина просто помешана на убийствах.

– Не смейтесь, – отозвалась Мэри, – я этого не вынесу.

И, словно бы подчиняясь внезапному порыву, она вышла из комнаты.

Вскоре приехал Джошуа; он был бодр и весел, а еще так голоден, будто вернулся с охоты. В его присутствии развеселилась и Мэри: она казалась гораздо более оживленной, чем прежде, но не стала рассказывать мужу о своем визите в табор, а потому смолчал и Джеральд. Словно бы следуя некоей негласной договоренности, весь вечер о предсказании никто не упоминал. Но на лице Мэри застыла странная решимость, и Джеральд не мог этого не заметить.

Утром Джошуа спустился к завтраку позже, чем обычно. А Мэри, напротив, поднялась очень рано и занялась домашними делами. Однако постепенно ее охватило смутное беспокойство, и она то и дело бросала по сторонам встревоженные взгляды.

Джеральд не мог не обратить внимания, что завтрак не удался: и дело было вовсе не в том, что отбивные получились жесткими – просто на столе не оказалось ни одного острого ножа. Джеральд был гостем и потому, разумеется, не подал вида, но заметил, как Джошуа рассеянно провел большим пальцем по лезвию, а Мэри при этом побледнела и чуть не упала в обморок.

После завтрака все вышли на лужайку. Мэри решила собрать букет и попросила мужа:

– Дорогой, сорви мне несколько чайных роз.

Джошуа выбрал усыпанную цветами ветку на кусте возле дома, та гнулась, но ломаться не желала. Тогда в поисках ножа он сунул руку в карман, но не нашел того, что искал.

– Джеральд, одолжи мне нож.

У Джеральда тоже не было ножа, и Джошуа отправился в утреннюю столовую и взял один со стола. По дороге в сад он попробовал лезвие пальцем и недовольно заворчал:

– Боже мой, что стряслось со всеми нашими ножами? Словно бы у них лезвия сточили!

Мэри отвернулась и торопливо ушла в дом.

Джошуа принялся перепиливать ветку тупым ножом – так деревенские поварихи режут птицу, а школяры бечевку. С некоторым трудом ему удалось завершить начатое. Розы на кусте росли густо, а потому он решил собрать букет побольше.

Однако он не смог найти в буфете ни единого острого ножа и позвал Мэри. Когда та вышла, Джошуа рассказал ей про свои затруднения, и вид у женщины стал такой взволнованный и несчастный, что он тут же обо всем догадался.

– Неужели это твоих рук дело? – В голосе Джошуа звучали удивление и обида.

– О Джошуа, я так боялась! – выпалила Мэри.

Несколько мгновений Консидайн молчал. Лицо его побледнело и сделалось каменным.

– Мэри! И вот так-то ты мне доверяешь? Поверить не могу.

– Джошуа, Джошуа! Прости меня! – умоляюще воскликнула его жена и горько разрыдалась.

После недолгого раздумья Джошуа заявил:

– Я вижу, что здесь творится. Лучше покончить с этим раз и навсегда, или же мы все сойдем с ума.

Он бросился в гостиную.

– Куда ты? – Голос Мэри едва не сорвался на крик.

Джеральд понял, что́ имеет в виду друг: какие-то суеверия не вынудят его пользоваться тупыми ножами, – и потому не удивился, когда увидел, как Джошуа выходит из высоких застекленных дверей с большим гуркским клинком в руке. Клинок этот обыкновенно лежал на столе в центре комнаты, его прислал в подарок Джошуа брат из Северной Индии. Именно такие тяжелые охотничьи ножи и сеяли опустошение в рядах противника, когда верные гурки помогали усмирять мятеж и дело доходило до рукопашной. Нож был так превосходно сбалансирован, что в руке казался легким, а лезвие его могло поспорить остротою с бритвой. Такими ножами гурки рассекали надвое овцу.

Когда Мэри увидела, как муж выходит в сад с оружием в руке, то испустила полный мучительного ужаса крик, и тут же возобновился ее давешний истерический припадок.

Джошуа устремился к ней и, бросив на землю нож, хотел было подхватить жену.

Но опоздал буквально на мгновение. Двое мужчин хором вскрикнули от ужаса, увидев, как Мэри падает прямо на клинок.

Подбежавший Джеральд увидел, что, падая, женщина задела левой рукой лезвие, чуть наискось торчавшее из травы. Нож рассек несколько небольших сосудов, и из раны обильно лилась кровь. Перевязывая Мэри руку, Джеральд обратил внимание Джошуа на то, что закаленная сталь рассекла обручальное кольцо.

Они отнесли бесчувственную женщину в дом. Через некоторое время она очнулась с повязкой на руке, спокойная и счастливая.

– Цыганка оказалась на удивление точна, – сказала она мужу. – Слишком точна, и потому теперь ничего по-настоящему страшного уже не случится, дорогой.

Склонившись к жене, Джошуа поцеловал ее забинтованную руку.

Маленькая гавань близ корнуолльской деревушки Пенкасл была залита ярким раннеапрельским солнцем, которое, похоже, надолго вернулось на небосвод после затяжной и суровой зимы. На фоне бледнеющей синевы неба, что, теряясь в тумане, смыкалась с далеким горизонтом, рельефно вырисовывался силуэт крутой темной скалистой горы. Море имело настоящий корнуолльский цвет – сапфировый с густыми вкраплениями изумрудно-зеленого над теми непроницаемыми подводными глубинами у подножия береговых утесов, где свирепо зияли разверстые пасти пещер, дававших приют тюленям. Склоны горы покрывала жухлая бурая трава. Игольчатые ветки кустов дрока были пепельно-серыми, но их золотистые цветы простирались по всему косогору: внизу они доходили до самой воды, а ближе к вершине превращались в скудные желтые пятна и наконец бесследно исчезали там, где властвовали морские ветры, которые, словно ножницы без устали трудившегося незримого садовника, изгоняли со скальных выступов всякую растительность. Своим обликом эта гора, бурая с проблесками желтизны, напоминала громадную птицу-овсянку.