– Чего же еще ты ожидал, Артур, если вырядился в этот нелепый костюм и выставляешь себя таким идиотом? Ты к нему не привык, и никогда не привыкнешь!
В ответ мистер Маркем начал было возмущенную речь: «Мадам!..» – однако продолжить не смог, поскольку теперь, раз тема была затронута, миссис Маркем вознамерилась высказать все, что накипело у нее внутри. Монолог ее был не из приятных. Жены редко следят за приятностью манер, когда хотят донести до мужей так называемые прописные истины. В итоге Артур Фернли Маркем тут же, не сходя с места, поклялся все время пребывания в Шотландии не носить другой одежды, кроме ненавистного жене костюма. Как и подобает женщине, миссис Маркем оставила за собой последнее слово – на сей раз сопровождавшееся слезами:
– Прекрасно, Артур! Что ж, поступай как хочешь. Не стесняйся, выставляй меня на посмешище, лиши наших бедных девочек всякой возможности сделать приличную партию. Молодые люди обычно предпочитают, чтобы тесть был в своем уме! Однако я предупреждаю: рано или поздно ты дорого заплатишь за свое тщеславие, если, разумеется, не окажешься к тому времени в сумасшедшем доме или в могиле!
Не прошло и нескольких дней, как стало очевидно, что мистеру Маркему придется совершать моцион по большей части в одиночестве. Правда, дочери иногда все же выходили с ним на прогулку, в основном рано утром или поздно вечером либо в дождливую погоду, когда на улице никого не встретишь; они утверждали, что готовы гулять с отцом когда угодно, однако днем у них почему-то всегда находились причины остаться дома. Мальчиков в таких случаях было вовсе не доискаться, а что касается миссис Маркем, то она наотрез отказалась выходить с мужем из дому зачем бы то ни было, пока он не прекратит вести себя как идиот. В воскресенье мистер Маркем оделся в обычный черный суконный костюм, справедливо рассудив, что гневу в церкви не место, однако утром в понедельник вернулся к горскому платью. К этому времени он уже горько сожалел, что мысль о подобном наряде вообще взбрела ему в голову, однако не мог сдержать британского упрямства и потому не уступал. Дурачок Тамми навещал его ежеутренне, а когда не удавалось увидеть самого хозяина или передать ему весточку, заходил еще и днем, после того как доставлял почту, и поджидал, когда тот покажется. И ни разу не упускал случая предостеречь мистера Маркема от проявлений тщеславия, в тех же словах, что и в первую их встречу. Довольно скоро мистер Маркем начал считать его сущим бедствием.
К концу недели вынужденное одиночество, постоянная обида и беспрестанные размышления, ими вызванные, несколько подорвали здоровье мистера Маркема. Из гордости он не говорил об этом домашним, поскольку они, как ему казалось, обращались с ним очень скверно. Кроме того, по ночам он не мог уснуть, а если удавалось задремать, видел дурные сны. Чтобы убедиться, что мужество его не оставило, он взял себе за правило ежедневно наведываться к зыбучим пескам и бывал там почти каждый вечер перед сном. Возможно, именно из-за этой привычки зыбучие пески и пережитые в них опасности так часто появлялись в его снах. А сны становились все ярче – и вот уже временами, пробуждаясь, мистер Маркем сомневался, не ходил ли он и в самом деле на то роковое место. Иногда он опасался, что стал лунатиком.
Как-то ночью он увидел настолько яркий сон, что, проснувшись, не мог поверить в его нереальность. Он закрывал глаза снова и снова, и каждый раз ему представало видение, если то было видение, или явь, если то была явь. Он приближался к зыбуну, сияла полная желтая луна, было видно полосу света, неверного, колеблющегося, полного черных теней, – это жидкие пески, как им и положено, колыхались, дрожали, подергивались рябью, вздымались и опадали, потом опять замирали неподвижно, словно мрамор. Мистер Маркем приблизился – и ему навстречу точно такой же поступью вышла с противоположной стороны другая фигура. Мистер Маркем увидел, что эта фигура – точное его подобие, он сам, и, онемев от ужаса, влекомый неведомой силой, двинулся к своему второму «я», как будто под воздействием гипноза или месмеризма, зачарованный, словно птичка под взглядом змеи. А когда ощутил, как смыкаются над ним вязкие пески, проснулся в смертной муке, дрожа от страха, и, как ни странно, в ушах у него гремело пророчество местного дурачка: «Суета сует! Все суета! Встреться с самим собою лицом к лицу – и покайся, покуда не поглотили тебя зыбучие пески!»
Он был настолько уверен, что это не сон, что, невзирая на ранний час, встал и, потихоньку одевшись, дабы не потревожить жену, отправился на берег. Сердце у него упало, когда он увидел на песке цепочку следов – несомненно, его собственных. Знакомый широкий каблук, знакомый квадратный носок… Теперь он точно знал, что и в самом деле побывал здесь, и наполовину в ужасе, наполовину в сонном оцепенении двинулся по следам и обнаружил, что они теряются на краю коварных зыбучих песков. Это до глубины души потрясло мистера Маркема, поскольку никаких других следов на песке не было, обратно никто не прошел, и он почувствовал, что здесь таится какая-то ужасная тайна, разгадать которую ему не под силу, – более того, он опасался, что разгадка погубит его.
В этих обстоятельствах он совершил две ошибки. Во-первых, он ни с кем не стал делиться своей бедой, и, поскольку никто из домашних ни о чем не подозревал, самые невинные слова и случайные обмолвки лишь подливали масла в беспощадный огонь его разыгравшегося воображения. Во-вторых, он взялся за книги, посвященные загадкам снов и других психических феноменов, а в результате каждый плод неуемной фантазии каждого шарлатана или полубезумного философа превращался в живого червя тревоги в плодородной почве его расстроенного рассудка. И вот недостаток одного и избыток другого привели к общему результату. Не в последнюю очередь виноват в этом был дурачок Тамми, который неизменно появлялся у ворот Красного дома в определенные часы. Через некоторое время мистеру Маркему стало интересно, кем был раньше этот странный человек, он начал осторожно расспрашивать о нем – и вот что выяснилось.
Местные жители считали, что дурачок Тамми – сын лэрда из какого-то графства на побережье Ферт-оф-Форта. Первоначально его прочили в священники и даже успели дать ему начатки соответствующего образования, однако по никому не известной причине он внезапно отказался от духовной стези, отправился в Петерхед, где в те годы процветал китобойный промысел, и нанялся китобоем. Там он и оставался почти неотлучно несколько лет, делаясь с течением времени все более молчаливым и скрытным, так что в конце концов прочие моряки невзлюбили слишком замкнутого товарища и ему пришлось искать место на других рыболовецких смэках северного флота. Он прослужил рыболовом много лет, пользуясь репутацией человека «с придурью», однако со временем осел в Крукене, где местный лэрд, несомненно осведомленный о его семейной истории, дал ему работу, превратившую его, по сути дела, в пенсионера.
Обо всем этом мистеру Маркему рассказал священник, напоследок добавив:
– Очень странно, конечно, но у этого человека, похоже, какой-то необыкновенный дар. То ли «второе зрение», в которое так склонны верить мы, шотландцы, то ли какая-то другая оккультная форма знания – судить не берусь, но в наших краях, когда случается беда, местные жители всегда припоминают, что он ее так или иначе предсказал. Едва запахнет смертью, он становится просто сам не свой, места себе не находит – как будто просыпается, право слово!
Это ничуть не умерило опасений мистера Маркема, напротив, пророчество старика еще основательнее засело у него в памяти. Из всех прочитанных книг, посвященных новому предмету изысканий мистера Маркема, сильнее всего его заинтересовал немецкий труд под названием «Die Döppelganger»[15] доктора Генриха фон Ашенберга, в прошлом жителя Бонна. Из этого сочинения мистер Маркем впервые узнал о случаях, когда человек вел двойную жизнь и две его личности никак не зависели друг от друга: одна часть души всегда населяла реальное тело, вторая – его подобие. Нечего и говорить, что мистер Маркем сразу решил: эта теория в точности описывает его случай. Он видел собственную спину в ночь спасения из зыбуна, видел собственные следы, уходившие туда без возврата, а дурачок Тамми предрек, что он встретит самого себя и погибнет в зыбучих песках, – все это лишь подкрепляло убежденность мистера Маркема в том, что он – наглядный пример такого двойника. Теперь, узнав, что ведет двойную жизнь, он предпринял попытку доказать свою удивительную природу хотя бы самому себе. С этой целью он однажды вечером перед отходом ко сну написал свое имя мелом на подметках башмаков. Той ночью ему снова привиделись зыбучие пески, приснилось, как он туда ходил, да так живо и ярко, что, пробудившись на заре, он не мог поверить, что не был там на самом деле. Он встал, не потревожив жену, и нашарил башмаки.
