Все еще сжимает в руках чужие ладони.

Они – его ощущение реальности.

Его покой.

Его уют.

Глаза закрываются.

Легкие дышат чужой близостью.

Губы сами собой растягиваются в призрачной улыбке.

– Спасибо, – шепчет на выдохе.

«Не отпускай меня», – молчит на вдохе.

Комментарий к не отпускай (главе 221; Тянь)

Я пыталась удержаться, правда - но не молчится мне после такой главы.

Поэтому опять засоряю фандом всяким прямиком-с-коленки.

========== мы квиты (главе 224; Шань) ==========

Хэ Тянь – ублюдок гребаный, он даже съебаться не может так, чтобы без хреновой драмы и дохуищной эпичности.

– Темноты боюсь, – говорит Тянь, пока Шань цепляется за дверной проем – докатился, блядь, – не давая вытащить себя из квартиры.

Ага, как же, темноты он боится. Видели идиотов, которые на это дерьмо повелись бы?

Ну, так вот один такой, думает Шань. Потому что недоверие и скептицизм очень быстро сменяются сомнением, стоит ему вспомнить, как колотило Тяня во сне, как он звал на помощь и как цеплялся за руку… а если действительно боится?

– Ха? Хочешь, чтобы я от смеха зубы потерял? – пытается ерничать Шань, но к собственному ужасу слышит в своем голосе куда меньше насмешки и куда больше напряжения, чем рассчитывал.

Идиот доверчивый.

И не то чтобы он переживает. Нет. Ни капельки. Такой амбалистый хер со стальным прессом – он проверял собственным кулаком, – и стальными кулаками – он проверял собственным прессом, – как Хэ Тянь уж как-нибудь доберется до дома, даже если вдруг и впрямь боится темноты.

Но…

Но.

Шаня, вообще-то, никто и не спрашивал, хочет он провожать этого мудака или нет – можно сказать, поставили перед фактом. Все, что он успевает сделать перед тем, как его все-таки выволакивают на улицу – это в последнюю секунду сдернуть куртку с вешалки.

Так что у него не было выбора. Вот и все. Главное, почаще себе это повторять – а там и поверить получится…

На улице действительно оказывается прохладно и мысленно Шань, кутающийся в куртку, радуется своей предусмотрительности. Чему он совсем не радуется – так это руке Тяня на собственном плече.

Потому что, во-первых – руку Тяня туда никто не приглашал, какого хуя вообще?

Во-вторых, из-за этого Тянь оказывается близко.

Слишком близко.

Пиздец, как близко.

Так близко, что, когда он поворачивает голову в сторону Шаня и начинает говорить, ухо опаляет горячим, на контрасте с холодным воздухом, дыханием. Блядь.

В-третьих, попытки выбраться из захвата работают с точностью до наоборот.

Чем больше Шань прилагает усилий, чтобы отодвинуться – тем сильнее сгиб локтя прижимается к шее, тем крепче становится хватка, тем они друг к другу ближе, хотя куда уж ближе-то господиблядь.

В-четвертых, Шань дрожит.

И можно было бы объяснить самому себе, что это все от холода, да, гребаный холод, вините его!

Вот только Шань – пиздец какой предусмотрительный, ебаный ты ж нахуй, – прихватил куртку, сбоку к нему прижимается теплое тело, и ну какой холод-то, а?

А гордость возмущенно вскидывается и не разрешает обмануть себя тем, что это он от страха перед Тянем.

Так что Шань просто… дрожит. Треморят руки, треморят плечи, в груди треморит нахрен свихнувшееся сердце. И объяснить себе это Шань никак не может, как не может объяснить и то, почему дрожь усиливается, когда Тянь опять начинает говорить и это его дурацкое дыхание возле уха, чтоб его, или почему вдруг становится ни холодно, ни тепло, а, сука, жарко, жарко так, что едва не бросает в пот.

Остается только надеяться, что Тянь всего этого дерьма не замечает. Хотя, если бы заметил, то наверняка уже отпустил бы на эту тему какую-нибудь гнусную шуточку – так что можно выдохнуть. Наверное.

А потом Тянь говорит это свое:

– Мне холодно, – и у Шаня в голове проносится – везет, сука хвастливая, но тот уже продолжает. – Одолжи что-нибудь накинуть.

Мысль о том, чтобы избавиться от куртки, кажется довольно заманчивой, но… Вот так вот просто взять – и помочь этому мудаку по первой же просьбе? Шаня передергивает. Ну уж нет.

– Обойдешься, – недовольно бурчит он.

– А та куртка, что я тебе давал? – тем временем подъебывает эта ехидная мразь, и Шань шумно выдыхает – его довольно бесцеремонно швыряет в воспоминания.

Тяжесть чужой куртки на плечах.

Тихое и ровное: «Снова врежу», – в ответ на попытки сопротивляться и упрямиться; чужие руки, поправляющие ворот куртки, едва уловимо задевающие большими пальцами шею.

Еще тише и еще ровнее: «Впредь не держи все в себе», – и что-то в тоне, ощущающееся на уровне чувств, что-то едва уловимое, нечитаемое, неясное; что-то, что читать и понимать совсем не хочется.

И это чертово постыдное жжение в собственных глазах – не привык, чтобы вытаскивали из дерьма; не привык, чтобы кому-то было не посрать на него; не привык, чтобы заботились, даже вот так, грубо и не давая выбора. Как результат – благодарность, смешанная с непониманием, с желанием то ли врезать, то ли попросту трусливо сбежать; только от этого мудака попробуй сбеги – достанет даже с того света. Достанет, чтобы еще раз убить – в назидание, – а потом еще раз вернуть; у Хэ Тяня сдвиг конкретный и увлечения под стать ему.

Эти воспоминания и мысли раздражают, бесят до невозможности – Шань старательно от них отмахивается.

– Выкинул, – нагло врет он в ответ и то ли раздраженно, то ли смущенно отворачивается, пытаясь проглотить странный ком в горле.

Потому что куртку и впрямь нужно было выкинуть. Или вернуть. А лучше – вовсе сжечь к хуям, с особым наслаждением.

И Шань знать не знает, какого черта это никому не нужное дерьмо до сих пор делает под его кроватью.

– Бессовестный, – беззлобно хмыкает Тянь и дает подзатыльник, еле ощутимый, совсем легкий, едва ли не ласковый – слово неожиданно всплывает в голове, и Шань тут же открещивается от него, делает вид, что это не его, ему подкинули!

А потом Тянь вдруг… окончательно убирает руку, отходит на несколько шагов, и когда тепло его тела перестает согревать, Шаня резко бросает из жара в холод, от которого куртка не спасает.

Ничто от этого холода не спасет.

Господиблядь.

Тянь отходит, бросает: «Я пошел».

Метр, второй, третий.

Шань рассеянно трет затылок.

Тепло прикосновения тает.

Сдергивает куртку с плеч.

Все равно не помогает.

Комкает ее в руках.

Замерзнет же, придурок, вот куда поперся?

– Хэ Тянь! – зовет и бросает – Тянь ожидаемо разворачивается в последнюю секунду и ловит куртку.

– Мы квиты, – говорит Шань.

Но вспоминает все, что Тянь для него сделал помимо сраной куртки, и думает: «Нихуя».

Тянь напоследок улыбается.

Сердце треморит.

Шань в душе не ебет, что за херня с ним творится.

Понимает одно – это пиздец.

И конечная.

Потому что Тянь уходит вместе с его курткой – а кажется, забирает с собой что-то куда более важное.

========== лови (главе 226; Тянь) ==========

Хэ Тянь думает об этом, лежа в своей кровати вечером, пока картинно-ясное небо за панорамными окнами расцвечивается закатными красками; рука методично подбрасывает теннисный мячик, и глаза лениво следят за траекторией его полета.

Бросок.

Полет.

Падение.

Словить.

Бросок.

Полет.

Падение.

Словить.

Бросок.

Пинок от тщедушного Цзяня прилетел в спину.

Полет.

Тянь завалился вперед и утянул за собой человека рядом.

Падение.

Приземлился на вытянутые руки – заключил в их капкан Рыжего.

Словить.

Бросок.

Карие глаза широко распахнулись, зрачки почти полностью сожрали радужку – испуг, удивление, гаснущая ярость, тепло, тепло, тепло.

Полет.

Тянь нырнул в них с головой.

Падение.

И не вынырнул.

Словить.

Бросок.

Рыжий резко замолчал, его истеричная ругань растаяла.

Полет.