Нет, ну, в юности, конечно, было, когда ревнуешь пассию к каждому встречному ху… Но то ж гормоны — молодость типа… А сейчас-то чего кипит? Разум заклинило так, что осталось пасть на колени, де, люблю не могу; наручники надеть вместо кольца, а ещё добавить патологическую склонность к полигамии в качестве бонуса… А дальше-то что?

Тошимаса Хара даже не брался представить, что дальше — его преследовал фантом тотальной катастрофы. События развивались по уже известной схеме, но тут Руки сделал финт ушами, типа отойди… ты залез не на свою территорию… Да нахрен надо! Расстаться — и нет проблемы. Поболит, да отпустит. Когда-нибудь.

— У нас свидание такое? — Руки прервал его мрачные мысли.

А болело у Хары сладенько. Ныло по-особенному, где-то в левом подреберье и отпускать, похоже, не собиралось…

— Называй, как хочешь, — буркнул басист.

Прогуляться через парк оказалось неплохим решением: под ногами шуршали листья, да и погода радовала спокойствием и теплом. Расслабляло. Хотелось, как в детстве — замереть под ярким вихрем кленового дождя…

— Когда я был ребёнком, мы играли, собирая листья в кучу, а потом прыгали и зарывались в неё, — сказал певец, глядя на пожелтевшую траву. — Каким ты был в детстве, Хара?

— Ужасным, — Тотчи преследовало ощущение фатального невозврата. Уязвлённое самолюбие всё ещё саднило. И ведь он сам затеял эту хрень с договором, когда мог просто дожать. Мог, но не стал, потому что чувства мешали. — Хочешь поваляться на земле? Сейчас найду для тебя подходящую кучу, — мрачно произнёс он.

— Вот, не надо! Если ты не в духе, то…

— С чего ты взял? — прервал его Тошия, запинаясь о какую-то кочку. — У меня всё отлично!

— Ага. — Така ловко поддержал его за рукав толстовки и тут же отдёрнул руку. Вместо того чтобы ходить пешком, они могли бы провести время намного интереснее в постели. Тело жаждало «нежностей», а Хара закрылся. Нахрена нужны все эти сложности? Почему Тошия не может просто расслабиться? Почему?! — Могу я спросить, что с тобой?

— Нет.

Вдыхая запах знакомого парфюма, певец наклонился, и, подняв с земли ворох листьев, швырнул их в любовника.

— Сухарь!

Реакция последовала незамедлительно. Подсечка, и, через секунду Таканори уже лежал, распластавшись, как тюлень на пляже, а Тотчи возвышался сверху, усмехаясь и кидая в певца мелкие камешки.

— Ну-ну. Ещё кто?

Руки недовольно затих, глядя в сторону, и вдруг дёрнул Хару за ногу, ударив под колено. Потеряв равновесие, басист тяжело повалился рядом.

— Ох, ты ж… Диверсант!

— Мы квиты? — Перед глазами замаячила радостно протянутая рука, и у Тотчи не осталось выбора кроме как пожать её.

Ладонь у Таканори была мягкая и тёплая. Наверное, ничего тяжелее микрофона он и в руках-то никогда не держал… Захотелось сказать что-нибудь язвительное, но Тошия вдруг ухватил певца пониже спины и притянул к себе.

Беспрекословная покорность во взгляде подтверждала готовность к подвигам. Сознание услужливо отметало наличие случайных свидетелей, а также последующий возможный скандал в «светской хронике» вместе с бесповоротным «убийством» не только своей репутации. При таком раскладе имело смысл молиться, чтобы их никто не узнал, а не мять в упоении чужую задницу.

«Вот, что я сейчас делаю?»

Влажность дыхания обожгла губы, открывшиеся навстречу, но басист отстранился, так и не коснувшись их.

Оттолкнув Матсумото, он поднялся на ноги:

— Чёрт!

— Я только «за», ты знаешь…

— Да вставай уже, чего разлёгся?

— Встаю, — негромко сказал певец, вцепившись в протянутую руку. — Я заметил нехорошую тенденцию: тебя стало накрывать в общественных местах. Палимся, Хара.

— Заткнись! — огрызнулся басист. — Просто. Заткнись.

Непосредственный контакт провоцировал сближение. Тотчи тянуло к Руки просто невменяемо. И так не вовремя… Сублимация — мастурбация. Ощущение эмоциональной уязвимости не давало Тошии покоя. Он не хотел чувствовать того, что чувствовал. Матсумото был его гаечкой. Недозавинченной. А закрутить — так и чесалось.

Руки, в свою очередь, глядя на эту внутреннюю ломку, мудро решил не провоцировать любовника. Он ждал, пока Тошимаса успокоится, точнее сказать, — перебесится.

***

…До ресторана добирались практически молча, изредка перебрасываясь незначительными фразами. Не вынимая рук из карманов, Хара толкнул плечом массивную дверь. Приветственно зазвонил колокольчик, и на входе в широкий зал их встретил парень-администратор, проводивший гостей к столикам. Людей оказалось не много, а интерьерная арка надёжно закрыла посетителей от любопытных глаз.

Руки попал сюда впервые. Заведение в европейском стиле с мебелью из дерева. Интересным показалось расположение света. С потолка свисала лампа, которая освещала вазочку геометрической формы, что стояла в центре стола. Лица посетителей, при этом, оставались в тени, но читались за счёт встроенных в стены небольших бра. В вазочках обнаружилась колючая, но живая растительность, и, наверное, сочетание колючек и света создавало настроение сесть ближе друг к другу. Руки было поддался импульсу, но Хара протянул ему меню, вынуждая остаться на месте.

…С азартом первопроходца певец пробовал новое. Нельзя сказать, что он считал себя ценителем эклектической кухни, но необычно приготовленные блюда интриговали его, и этот интерес, отчасти, компенсировал недостаток внимания со стороны любовника. Заведение выбирал Тошия, и не прогадал: кухня Таке понравилась.

— Вкусно!

Басист пожал плечами.

— Я рад.

— Давно хотел спросить… можно?

— Смотря что, — Хара ухмыльнулся, подозревая, что вокалист снова полезет ему под кожу. Язва и болтун. Руки, разумеется, во всю пользовался выпавшей безнаказанностью, и тем самым испытывал чужое терпение.

— Слушай, а кто был твоим наставником? — певец напрочь игнорировал чужое желание не отвечать. — Ну, научил всему… в Тему ввёл? — невинно продолжал говорить он, ковыряя вилкой желеобразный десерт. — А ты был… нижним? — голос звучал так обыденно, как если б Матсумото рассуждал о любимом хобби.

После нескольких стаканов глинтвейна любопытство певца потеряло границы. Спрашивать не возбранялось, и Руки наглел, потому что, пусть неохотно, но Тошимаса удостаивал его ответами.

— Панна-котта тебе вредна— неправильные мысли навевает, — вытирая рот салфеткой, ответил Тотчи. Эти расспросы так или иначе усугубляли его конфликт с самим собой.

— Это твоим желанием было стать нормальными и тусить среди толпы. А я хотел совсем иного…

— Стоп.

— Не, а когда спрашивать? По телефону, чтоб ты трубку швырнул, как в прошлый раз?

— Думаешь, я сейчас на это куплюсь?

Руки внимательно изучал остатки десерта:

— А чем тебе панна-котта не угодила? Сливки же! Выглядит, как застывшая спе…

— Я не могу заткнуть тебе рот, не проявляя грубость. Прошу, уволь от Фрейдистских умозаключений.

— Да ты груб почти всегда!

— Ой, ли? — Усмешка и укор в глазах любовника заставили Руки опустить взгляд.

— Ладно, — не всегда. Так ты… ответишь?

— Нижним я был, — монотонно сказал басист. — Шибари постигал на практике, и учился, в основном, глядя на то, как это делают другие.

— Кто другие?

— Ничего интересного для тебя.

— Рассказчик ты хреновый. А плеть?

— Терачи.

— Шинья? Он что, тоже?

— Что тоже? Шинья — мастер. В сабспейс погружает на раз. Ощущения даёт такие, что, кажется, терпеть невозможно, а на теле ни следа. Кожа розовая, как после массажа… А бывает, один удар — и попка в клочья. Но он редко с кровью работает. Приятного аппетита, любопытный мой.

Матсумото тут же отодвинул тарелку, прекращая жевать. Понятно, что Терачи лучший друг, а тут ещё, оказывается, вон чего…

— С кровью чьей? Уж не с твоей ли? — пытаясь сохранить равнодушие, спросил певец.

— А это важно?

— А разве нет? Раз уж ты… с ним… — От осознания данного факта у Руки вдруг перехватило дыхание, он так и не смог выдавить из себя слово «спал». Фантазия невольно подкинула ему картину секса двух мужчин, одного из которых он обожал до дрожи в конечностях.