…Не помню, сколько раз понадобилось напиться и протрезветь, прежде чем я набрал его номер. Нажимая на вызов, я молился демонам и всем богам, которых удалось вспомнить, чтобы Хара ничего не начал спрашивать. Но демоны и боги — вещь ненадёжная, а вопросы у Тотчи возникнут обязательно. Не знаю, что заставляло меня продолжать удерживать устройство возле уха и упрямо слушать гудки. Наверное, сердце: оно бредило и не хотело выздоравливать.

— Таканори, — голос… негромкий, спокойный, ставший уже привычным. — У тебя всё нормально?

— Добрый де… то есть вечер, — только и смог выдавить из себя. Невидимые пальцы незаметно сомкнулись на горле, перекрывая кислород. Пришлось взять стул и сесть, срочно собираясь с духом. — Нам…

Я осознал, что абсолютно не готов к разговору: мои чувства напоминали сломанный компьютер, и всё, что осталось, — оголённые провода, где каждая мысль, слово или движение искрили разрядом боли. И эта боль несла разрушение, усиливая эффект депрессии.

Нужные слова застряли где-то в горле, оседая на связках, цеплялись за язык и никак не хотели произноситься. А Хара воспользовался этой заминкой.

— Ты же помнишь, что мы отчаливаем послезавтра? — спросил он мягко. — Необходимо обсудить кое-что до того, как уеду.

— Нам больше не стоит ничего обсуждать. Я звоню сказать, что всё кончено.

— Ладно, понял, — тон Хары казался бесстрастным, но я чувствовал, что тот далеко не так спокоен, каким кажется. Или это уже паранойя развивается? — Но есть одно «но». Мне тут пакет прислали. Анонимно.

Внутри всё похолодело от ещё более нехороших предчувствий. В мозгу красной тряпкой замаячило имя Рейты, но я, как последний дурак, всё ещё во что-то верил, надеясь на благоразумие Сузуки.

— Что там?

— Фотографии, прекрасный мой, — Хара будто резанул словами по живому; не желал, но так выходило. — И всё бы ничего, но на снимках твоё изумительное тело фигурирует «ню» со всеми последствиями наших с тобой… — он остановился, подбирая подходящее сравнение, — «походов по магазинам».

Я замолчал, чувствуя себя запятнанным, как никогда. Что можно сказать? Оправдываться, начиная ковыряние в кишках без наркоза? Только не с Харой.

— Не говори, что меня это не касается, Така, — продолжал он. — Ведь кто-то прислал их мне.

— И что ты…

— Я считаю, — Хара не дал мне шанса вставить ни слова, — что ты уже достаточно вырос, чтобы отдавать отчёт своим действиям. Можно узнать, во что ты влез?

О да, я вляпался, только не буду ничего объяснять и не стану оправдываться. Он, как Рей, обвинять начнёт, и в который раз мне придётся выслушивать, какой я мудак. Не верится, что Хара способен сейчас что-то понять, поскольку злится, ведь его собственнические чувства нехило так задеты. И кто виноват? Разумеется, я. Но Тотчи неожиданно удивил.

— Така, я ни в чём тебя не виню. Просто расскажи, что случилось.

Меня словно водой окатили. Я не смог ничего сказать, кроме того, что…

— Это не было добровольно.

— Я понял.

— Тогда зачем тебе знать? Меньше всего хотелось бы вовлекать тебя в это дерьмо, Хара! — я не заметил, как перешёл на крик. — Я разберусь с этим как-нибудь сам. А ты, чёрт подери, слово дал не вмешиваться! — Глупые эмоции не поддавались контролю. — Просто оставь это, если хоть немного… — Хоть немного «что»? Я не достоин даже уважения.

— Эй! Попридержи красноречие и перестань истерить, — Тошимаса казался невозмутимым, интонации были ровными, а дикция — предельно чёткой. — Я помню, что обещал. Ты ведь дома сейчас? Заехать можно? На пять минут, не более. Така?

— Нет, — я замотал головой, неожиданно осознав, что моя агония только начинается, и, что бы я сейчас ни ответил, Хару ничего не остановит — он приедет, даже если на Земле случится апокалипсис. — Нельзя, — шептал я, — тебе нельзя…

— Буду через час.

***

Закрыв жалюзи, Руки бездумно слонялся по квартире и от незнания, куда себя деть, перекладывал вещи с места на место, рукавом вытирая с мебели пыль; закрывшись в кухне, курил, добивая табак алкоголем. И этот цикл повторялся уже неизвестно сколько раз за последние сутки. Дверь Матсумото так и не запер, хотя у Тотчи были ключи…

Он вполне представлял, чего ждать от этой встречи. Хара размажет и сломает его непредсказуемостью, и Руки подсознательно хотел, чтобы его размазали и сломали, он жаждал развязки и в то же время хотел отсрочить её. Чтобы как-то отвлечься, он не придумал ничего лучше, чем снова напиться. И вот сознание вновь дрейфует в тумане алкогольных паров. Пусть ненадолго, миражом, но это было необходимо. Швырнув пустую бутылку в шкаф, Таканори задержался в прихожей. Щёлкнул выключателем, и пространство погрузилось во мрак. Это, как ни странно, давало иллюзию защищённости. Руки медленно опустился на пол, поджимая под себя ноги, и закрыл глаза. Где-то внутри кольнуло, что тот, кого он ждёт, уже совсем близко. От нервного напряжения ладони стали влажными, и Таканори вытер их, засовывая в карманы толстовки. Он боялся самого себя… Нелогичных желаний, неправильных мыслей и чувств… слишком сильных, чтобы передать их словами.

Дверь мягко подалась, и Таканори увидел знакомую фигуру. Хара вошёл тихо, знал, наверное, что открыто.

— Надо же! Как живой.

— Почти.

— От меня прячешься или нравится сидеть в темноте? — спросил басист.

— Для меня так спокойнее.

На деле всё обстояло гораздо хуже, чем могло показаться из разговора. Опуская моральную сторону вопроса, Хара держал себя в руках, дабы не скатиться до того, чтобы начать банальные разборки, швыряя предметы о стену, хотя и понимал, что Така, скорей всего, не виноват в случившемся, но сама ситуация приводила Тотчи в бешенство. С огромным усилием басист совершил внутренний откат, чтобы оценить всё объективно — Руки и без того был загнан в угол. Внутреннюю панику Хара чувствовал на расстоянии, даже ещё не видя любовника, и лучшим выходом было, сохраняя спокойствие, постараться урезонить парня, а потом уже разбираться в частностях, касательных себя самого.

— А для меня не очень. Включи свет, пожалуйста.

— Пожалуйста.

Одинокое бра тускло осветило коридор. Руки стоял где-то в конце, прямо напротив входной двери, и напоминал ребёнка, утонувшего в безразмерной худи. Лица не было видно из-за натянутого до самого носа капюшона, зато Хара почувствовал на себе взгляд, цепкий и болезненный.

— Така, расслабься, я уже видел тебя… всяким. Пройти можно?

Тонкая фигурка слегка покачнулась.

— Нет.

В нос ударил запах алкоголя.

— …Как всё запущено! А уверял, что не пьёшь!

— Я соврал. Не подходи ко мне, не пачкайся. — Вытащив руки из карманов, вокалист отгородился, вытягивая их вперёд. — Видишь? Я в порядке, — Матсумото и сам слышал, что звучит неубедительно и почти истерично, но контролировать это не мог. — Руки и ноги целы, — продолжал он, — голова тоже, а синяки пройдут. Не беспокойся… было не больно.

— А сейчас, видимо, заболело, раз накачался анестезией. И как, помогает?

Даже если не брать во внимание мнительность вокалиста, издёвка в словах Хары оказалась вполне настоящей. Тот злился и вынуждал Таканори вынырнуть из апатии.

— Да пошёл ты!

— Сердимся? Хорошая эмоция!

— Зачем ты приехал?

— Рвать отношения по телефону не слишком порядочно, — жёстко произнёс басист.

— Тебя когда-нибудь насиловали? — рявкнул в ответ Руки.

Матсумото сам заговорил об этом, а Тотчи его совсем не жалел.

— Повода не давал, несчастный мой.

— А я дал, — гневно глядя на любовника, Таканори нервно теребил рукава, натягивая их на ладони, — рассказать подробности? Ты ж за этим явился?

Руки провоцировал уничтожить себя морально, будучи уверенным, что Тошия не примет его. На месте Хары он и сам вряд ли бы смирился… Вокалист пытался сейчас сделать ещё хуже, невыносимее, чтобы забыться в своей боли, а после прокручивать процесс раз за разом, продлевая агонию собственной души. Неважно как, главное, чтобы добивал тот, кто накрепко привязал к себе его сердце.