А через неделю умер барабанщик Бил, врачи констатировали передоз. Слива выдернул какого-то ветерана кабацкой сцены на подмену и стал искать Билу полноценную замену. Василина предложила попробовать Гуцула из «Гулливеров», того быстро нашли и пригласили на прослушивание. Рашид-Гуцул отбарабанил всю программу без сучка и задоринки, как будто готовился к прослушиванию, а не колотил по ксилофону в филармонии. Слива, который и раньше ценил Гуцула за ритмичность и незлоупотребление техникой, взял его на работу с испытательным сроком, сказав: «А вдруг закиряет на радостях? В кабаке, если не держишь бухло – профнепригоден».

Как-то раз на репетицию вместе с Гуцулом пришел высокий симпатичный парень, очень опрятный, хорошо подстриженный, с улыбкой поглядел на всех и сказал: «Здравствуйте». Гуцул представил его: «Это Кузя— баянист, вместе учимся в музучилище». Василина обратила внимание на Кузю, но не из-за его голливудского вида, а из-за того, что он абсолютно не обращал внимания на нее, даже когда она запела.

– Он же музыкант, в конце концов, – мелькнуло у нее в голове.

После репетиции все заказали кофе и уселись за общий стол. Василина посмотрела на гостя и спросила:

– А как зовут Кузю?

– Николай зовут, – ответил тот безразлично и продолжил, – полный тезка Николая Ивановича Кузнецова, знаменитого разведчика, Героя Советского Союза.

А через минуту он предложил: «Народ, а может шампусика заказать да мороженого до кучи?» И подозвал официанта рукой.

А наш музыкантский народ в ресторанах очень любит шампусик перед работой, во время работы, а уж после работы – тем более. Во-первых, все знают, сколько это стоит, а на халяву и уксус сладок. Во-вторых, привыкли к угощениям и даже пристрастились. В-третьих, все немедленно начинали уважать, хвалить и ценить угощавших.

«А этот Кузя хочет, чтобы его здесь заценили», – подумала про себя Василина.

«Что-то уж больно хорошо стали зарабатывать баянисты», – снова подумала она, наблюдая за разливом второй бутылки, а за ней – и третьей. Повеселевшие музыканты шпарили анекдоты и болтали о музыке. Потом врубили аппарат и стали лабать любимые хиты. Кузя все время помалкивал, улыбаясь, но, когда надо было, отвечал коротко и толково, одним словом, в жилу. Послушав пару-тройку хитов, он встал и подошел к сцене, о чем-то пообщался с ребятами, а потом взял гитару у Крема и так двинул на ней «Лестницу в небо» цеппелинов, что все местные лабухи ахнули и Василина тоже, а официанты зааплодировали.

«Да этот Кузя еще и гитарист! Интересно», – снова подумала она.

Кузю стали убалтывать сыграть еще что-нибудь путное, но он скромно отказался и опять заказал всем шампусика. После такого яркого появления он стал в доску своим в кабаке и каждый день приходил туда, как на работу. Придя, он всегда заказывал в гримерку шампанское и коньяк. До Василины стали доходить разные слухи о Кузе, которые ей были почему-то не безразличны. Например, она узнала, что он боксер, мастер спорта чуть ли не международного класса и какой-то чемпион, занимается у знаменитого тренера Привалова в «Спартаке».

«Да, там есть секция бокса, дверь напротив нашей художественной гимнастики на втором этаже», – вспоминала Василина.

Кто-то утверждал, что Кузя торгует валютой, кто-то говорил, что двигает ювелирку с камешками, а кто-то – что перепродает автомашины с ВАЗа. Кто-то сказал, что он играет в карты по-крупному, и уж совсем полный бред – что он вор в законе. В общем, кто и что только ни говорил о Кузе с тех пор, как он появился с Гуцулом в их кабаке. Про Кузю говорили все! Он был настолько ярким, видным, симпатичным, хорошо одетым, спортивным, талантливым, а главное, богатым и щедрым, что про него говорили все, и все его страстно любили. Все, кроме Василины. Она по-прежнему только наблюдала за ним и лишь интересовалась слухами.

Ялта – город маленький, все друг друга знают, и друг о друге тоже, если захотят. Кузя жил с мамой Полей на окраине Ялты, в сторону Алушты. Был он единственным сыном и рос без отца. Его мама Полина, еще молодая и озорная женщина, торговала квасом на пляже.

«Доходное местечко, – подумала Василина, услышав об этом, – но не настолько».

Всем местным пацанам Полина наливала квас бесплатно и приговаривала: «Пейте, пацаны, пейте, а если кто обидит – бегите к моему Кольке, он у меня боксер». И всем остальным она разливала квас, не жалея, и в любую посуду, про себя улыбаясь: «Что, мне жалко, что ли? Воды в кране навалом, вечером еще ведерко буцкну». Вся окрестная пьянь приносила ей разные золотые и серебряные украшения, будто бы найденные на пляже после шторма. А она их скупала по дешевке и несла после работы знакомым ювелирам уже по хорошей цене, но не слишком. К вниманию со стороны отдыхающих мужского пола Полина привыкла и относилась к нему ровно. Ну, а если кто нравился очень, то тут уж все мы не без греха!

Колька ее всее детство проторчал на пляже возле мамки и провисел на турнике во дворе. Прекрасно плавал, играл в футбол и в волейбол – со взрослыми наравне. В школе учился так себе, но отвечал всегда четко, как будто знал, о чем его спросят. И его портрет красовался на школьной доске почета.

– Гири, наверное, тягает да в футбол гоняет за школу, – говорила мамка Полина.

Рос симпатичным улыбчивым пареньком, но каким-то скрытным.

– Мутный ты у меня, Колька! Никогда не знаешь, что у тебя на уме, – говорила Полина сыну, пришивая пуговицу к рубахе, – весь в отца.

Отца Колька никогда не видел и не знал. Полным тезкой Николая Кузнецова Колька стал благодаря подруге Полины в исполкоме – очень уж ей нравился разведчик на фотографиях, да и герой все же. Вот и приделали отчество Иванович. Баловать Полина сына не любила, но одевала всегда хорошо, и деньги у него в кармане водились.

– Пусть люди видят, как мамка любит, а деньги у парня должны быть всегда, – рассуждала она, глядя на нарядного сына и вспоминая отдельных своих ухарей, у которых и за кабак-то не хватало рассчитаться, самой приходилось доплачивать.

В седьмом классе Кольку кто-то отвел в «Спартак», в секцию бокса, и заслуженный тренер Привалов, только глянув, сразу принял его с распростертыми объятиями.

– Боец, по всему видно, – произнес тренер. – Будешь заниматься.

Но очень скоро охладел к Кольке.

– Только правый прямой и освоил, удар не держит ни хрена. Да бзделоватый малехо, не боец. Она видимость – и только, не то, что ты, – делился Привалов со своим бывшим любимым воспитанником Гордеевым, ставшим тренером после сокрушительного нокаута.

Но на соревнования Кольку брал запасным.

– Для психологического прессинга соперников вожу я Кузю. Пусть боятся одного вида моих запасных и думают, что если у нас в команде такие запасные, то кто же им в ринге будет печень-то поправлять? – весело вещал Привалов.

К музыке Кольке привил любовь старый калека без ног, ветеран войны Моцарт, сидевший с самого утра в теньке рядом с бочкой кваса Полины. Он лихо наяривал на баяне всякие разухабистые частушки и блатные песни, а праздно шатающиеся отдыхающие делились с ним мелочишкой, бросая ее горстями в футляр трофейного баяна. Менты его не трогали – ветеран все же. К вечеру инвалидную коляску с пьяным Моцартом увозила пожилая седая женщина, а тот скандалил. Колька нашел к нему подход с помощью мамкиной чачи, и Моцарт, от нечего делать, стал учить его игре на баяне. Очень скоро Колька уже лихо играл все частушки и плаксивые песни, сидя на табуретке рядом с коляской калеки, а тот хайлал их во всю свою хриплую глотку. Денег в футляр стали бросать больше, но ветеран с Колькой не делился. Тогда Колька перестал учиться игре на баяне и таскать самогон-чачу от мамки. Ветерану стало тоскливо, и Моцарт взял его в долю. И к концу сезона Колька уже гонял на новеньком велике. Мамке Полине льстило, что ее сына все хвалили, когда он играл на баяне, и осенью она отвела его в музыкальную школу продолжать обучение. Колька моментально схватывал все на слух, но ноты ненавидел, за что преподаватель его – тоже Николай Иванович, но Трубачев, одновременно хвалил и ругал по-отцовски. Так они и мучали друг друга во время обучения.