Странно: шпионы один за другим доносили, что при них из донских городков и откуда бы то ни было к Разину «ниоткуды нихто не прихаживали» — а меж тем к ноябрю войско увеличилось с 1500 до 2700 человек. Этим сведениям можно верить, так как они исходили от разведчика, посланного Унковским, а у Унковского, как мы уже отмечали, разведка была поставлена хорошо. Ему рассказывали (из сводки 1670 года) царицынцы, которые слыхали от знакомых донцов, что Степан и Фрол Разины живут в Кагальнике со своими семьями и Разин «казаков де своих, которых тутошних прежних жильцов, отпускает в казачьи городки для свиданья родителей своих на срочные дни за крепкими поруками». Какими же такими «поруками»?! Денежными залогами, что ли? Или угрозами наказания для поручителей? И опять непонятно про жён казаков: если отпускали для свидания с «родителями», то жёны всё-таки были с казаками вместе? Не могло же в отряде Разина не быть ни одного женатого...

«А из Запорожских де городов, — продолжал осведомитель Унковского, — черкасы многия и из донских городов казаки, которые голутвенные люди, к нему, Стеньке с товарыщи, идут безпрестанно и он де, Стенька, их ссужает и уговаривает всячески. А всех казаков ныне у него 2700 человек, и буде больши, и приказывал он казаком безпрестанно, чтоб они были готовы. И говорят казаки, что на весну однолично (не единолично, а однозначно. — М. Ч.) Стенька пойдёт на воровство, и они де, хопёрские и донские казаки, с ним пойдут многие. А которые де сторожилые домовные казаки, и те де о том гораздо тужат». Неизвестно, начал ли Разин в тот период рассылать по стране свои знаменитые «прелесные письма». Похоже, что нет — тогда бы к нему шли больше. Пока он ограничивался своими и запорожскими казаками. Мы полагаем, что он и надеялся ограничиться ими, прибавив к ним беглых стрельцов. Безоружный «народ» ему не был полезен.

Шла тихая жизнь: казаки наняли работников рубить лес и пасти овец и птицу, чинили струги, заготавливали рыбу, торговали со всеми близлежащими городками. Войсковая касса была полна денег, вырученных от продажи персидских товаров и выкупа за пленников. К финансам Разин всегда относился серьёзно, и никакому «дувану» они, в отличие от тряпок, не подлежали. Он, кажется, тоже понимал, что без оружейной промышленности в большой войне — с кем бы то ни было — делать нечего, и скупал по городам оружие, нанял задорого тульских и даже московских мастеров. Расположение острова Кагальника было, по-видимому, так удобно, что отрезало Черкасск от прочего мира; купцов, плывших в Черкасск и другие верховые городки, разинские дозоры вынуждали приставать к своему острову и торговать там. Расплачивались с купцами щедро и были приветливы — в другой раз купцы уже сами шли в Кагальник. Прослышав об этом, часть купцов и разного рода специалистов из Черкасска ушла в Кагальник, раскинув за валом слободы и торги: стал почти настоящий город. Хлеба у Разина в ту зиму было больше, чем в Черкасске. Дьяки и подьячие всё записывали и учитывали; создалась и Приказная изба, как же без неё. (О, как хотелось бы увидеть хоть кусочек разинской бюрократии!)

Тихость казаков мало кого обманывала. Неугомонный Унковский (из сводки) доносил, что 5 октября «сказывал ему, Ондрею, тонбовец сын боярской Макар Чекунов. — Был де он на Дону у Пяти Изб, и донские де казаки Стеньке Разину со товарыщи, что они пришли на Дон, рады и называют де ево, Стеньку, отцом. И изо всех донских и хопёрских городков казаки, которые голутвенные люди, и с Волги гулящие люди идут к нему, Стеньке, многие. И многие же де донские ж казаки, ссужая воровских казаков, голутвенных людей, ружьём и платьем, как они пошли з Дону на Волгу с Стенькою Разиным, отпускали для добычь исполу, и при нём де, Макаре, те донские казаки с теми посыльщики своими добычь их делили». Так что «домовитые» не только не имели ничего против разинцев, как лицемерно сообщали шпионам и отписывались царю, но и вновь финансировали экспедицию, рассчитывая на прибыль. «Да сказывали ему, Макару, знакомцы, что на весну от казаков без воровства конечно не будет. Потому что на Дону стало гораздо много, а кормитца им нечем, никаких добычь не стало. И он, Ондрей, живёт с великим опасеньем... И приказывает Стенька своим козакам беспрестанно, чтоб они были готовы, а какая у него мысль, про то и козаки не много сведают, и ни которыми мерами у них, воровских Козаков, мысли доведаться немочно».

Что за люди всё-таки приходили к Разину? Если опираться на донесения, то это «голутвенные, которые из донских и хопёрских казаков»; «черкасы», они же «запороги»; «гулящие люди с Волги» — то есть разные беглые отчаянные люди, что-то среднее между бандитами и люмпенами. О крестьянах пока и речи нет. Советским писателям, конечно, хотелось, чтобы войско народного героя пополняли крестьяне. Шукшинский Разин крестьян не особо жаловал (в этом, по мнению Шукшина, заключалась главная ошибка атамана) и предпочитал, что естественно, людей воинских:

«— Подходют людишки? — Степан — и спросил это, и не спросил — сказал, чтоб взвеселить лишний раз себя и других.

— За четыре дня полтораста человек. Но — голь несусветная. Прокормим ли всех? Можеть, поумериться до весны...

— Казаки есть сегодня? — Степан ревниво следил, сколько подходит казаков, своих, с Дона, и с Сечи.

— Мало. Больше с Руси. Еслив так пойдут, то... Прокормить же всех надо. — Так повелось, что Фёдор Сукнин ведал кормёжкой войска, и у него об своём и болела душа.

— Всех одевать, оружать, поить и кормить. За караулом смотреть. Прокормим, всех прокормим. Делайте, как велю».

У Злобина, напротив, приходящее крестьянство Разину очень нравилось и он за него заступался перед есаулами:

«— Ты послушь-ко, Степан Тимофеич, чего донские толкуют, — не богатеи, спаси бог, батька, золотко, — голытьба верховая: “Либо мы казаки со Степаном, а либо — московские беглецы. Он праведный атаман, он хочет по всей земле устроить казацкое царство, да мужиков к нему сошлось много, а мужики тебя так повернут, что и сам, прости боже, за соху возьмёшься!” И как теперь быть, Тимофеич?!

— Старшинская брехня! — резко сказал Степан. — Рознь между нами посеять хотят и страшат казаков сохою. А я доподлинно знаю, что сам Корнила пашет в степи да сеет. Только степь-то просторна, ты как его уследишь! А старшина такою брехнёй хочет поднять на нас казаков. Скажут, что мы тут за пашню стоим, сохи-бороны к пашне ладим...»

Костомаров — напомним, считающий Разина чудовищем — о том периоде:

«Он был для всех щедр и приветлив, разделял с пришельцами свою добычу, оделял бедных и голодных, которые, не зная куда деться, искали у него и приюта, и ласки. Его называли батюшкой, считали чудодеем, верили в его ум, в его силу, в его счастье. Старый домовитый козак, если ему удавалось обогатиться, старался зажить хорошенько, не заботился о голи, становился высокомерен с нею. Стенька был не таков: не отличался он от прочих братьев Козаков ни пышностью, ни роскошью; жил он, как все другие, в земляной избе; одевался хотя богато, но не лучше других; всё, что собрал в Персидской земле, раздавал неимущим».

А. Н. Сахаров: «Степан поселился на острове в одной из землянок, весь свой дуван роздал бедным людям в Кагальнике и Паншине, снял с себя дорогую одежду, в которой щеголял в Астрахани и Царицыне».

Шукшин, думается, тут ближе к истине:

«Землянка Разина повыше других, пошире... Внутри стены увешаны персидскими коврами, на полу тоже ковры. По стенам — оружие: сабли, пистоли, ножи. Большой стол, скамьи вдоль стен, широкая кровать, печь. Свет падает сверху через отдушины и в узкие оконца, забранные слюдяными решётками. У хозяина гости. У хозяина пир. За хозяйку Матрёна Говоруха, тётка Степана по матери, его крёстная мать.

— Как там, в Черкасском, Матрёна Ивановна? — поинтересовался Фёдор Сукнин. — Ждут нас аль нет? Чего Корней, кум твой, подумывает?

— Корней, он чего?.. Он притих. Его не враз поймёшь: посапливает да на ус мотает.

— Хитришь и ты, Ивановна. Он, знамо, хитёр, да не на тебя. Ты-то всё знаешь. Али от нас таисся?