Теперь он ощущает самый настоящий озноб. От него у Спока перехватывает горло, и становится трудно дышать. От него и перспективы, озвученной родным любимым голосом.

– Ты права… – с трудом произносит Спок, и рука матери крепче сжимает его плечо.

– Может быть. Но тебе необязательно решать эту дилемму. Меньше всего я бы хотела, чтобы этот выбор был предоставлен тебе…

Она сожалеет, она грустит и скорбит вместе с ним. Все еще. И Споку невыносимы эти мысли прямо как тогда, когда он оказался на транспортаторной площадке без нее.

– Ты уйдешь? – спрашивает он с горечью.

– Да…

– И тогда Джим вернется?

Аманда молчит, и Спока накрывает ощущением близкой потери, что дышит ему в затылок вакуумной пустотой.

– Мертвые остаются живыми лишь в нашей памяти…

Голос затихает, исчезают прикосновения и запахи, и Спок остается наедине с этой темной бесконечностью, лишенной времени. Он медленно тонет в ней, как в болоте, чувствуя, как черная вязкая субстанция парализует его ступни, колени, бедра, живот, кисти рук, плечи… И он не сопротивляется ей, полностью отдавшись во власть нестерпимой боли утраты. И только когда она забивается в рот, нос и уши, срабатывает инстинкт самосохранения, и он находит в себе силы вырваться из этого сна.

Задыхаясь, он садится на кровати и зажимает трясущиеся ладони между колен. Проходит несколько минут, прежде чем он снова может заставить себя связно мыслить и прежде чем понимает, что находится в каюте один. Всепоглощающее чувство одиночества, что преследовало его во сне, возвращается в сотые доли секунды, и Спок лихорадочно оглядывается, ища Джима взглядом. Чувствуя, что его нет поблизости. Подсознательно понимая, что его никогда уже может не быть…

Он действует на автомате – приказывает компьютеру обыскать корабль по заданным параметрам, но раз за разом получает отрицательный ответ. Отчаявшись, он спускается на медицинскую палубу и только после нескольких уколов и крепких пощечин Леонарда начинает понемногу приходить в себя. Осознавать, что все решил даже не Солярис – это Джим выбрал, как ему поступить. Это решение именно того Джима, которого он однажды уже потерял.

Все дальнейшее происходит без его участия – доктор Маккой берет на себя ответственность на ближайшие несколько часов, и Спок бесконечно ему благодарен – прямо сейчас он действительно не может быть их капитаном. Ему нужна длительная медитация, прежде чем он свяжется с Адмиралтейством, передаст ему данные и связно аргументирует, почему прервал их миссию.

Но это будет чуть позже – сейчас его все еще ждет бесконечная черная дыра, что по-прежнему поглощает его естество.

***

Консилиум на звезднофлотской базе лишает его любых сил. Он не может ни злиться, ни печалиться, ни пытаться понять, что произошло. Адмиралтейство, мягко говоря, было в шоке от того, что они обнаружили. Сразу же отправило несколько разведчиков на Солярис, а для «Энтерпрайза» организовало сессию с именитыми учеными и офицерами Федерации на ближайшей базе. Допрос с пристрастием под прицелом трех сотен пар глаз – троек и слизевидных отростков, которыми представители расы цму осязали окружающее пространство сразу в нескольких диапазонах – иначе и не скажешь. Это в экспертной комиссии 25 человек, а там, за белесыми матовыми стенами, прозрачными только с одной стороны, Павел знает, за ним внимательно следит вся оставшаяся комиссия.

Радует только одно – их вызывали не по одиночке, позволив вести дискуссию как с «дознавателями», так и между собой. Отчетами ученые, конечно же, не удовлетворились. Но из всех них тяжелее всего сейчас именно Споку – тот с самого начала, еще перед слушанием, подозревал для них серьезные дисциплинарные взыскания, и теперь не только рассказывает о произошедшем, но попутно и их «отмазывает». Было бы от чего! В этом Павел абсолютно согласен с доктором Маккоем. Они все сделали правильно. Такое масштабное исследование не в их компетенции, и то, что они его не закончили, почти «дезертировав» сорбиты, вполне объяснимо – не у каждого хватит духу смотреть в глаза мертвым возлюбленным. Так что Павлу незачем оправдываться. И он ничуть не робеет, рассказывая о своих действиях чуть ли не поминутно. О том, что наконец-то закончилось для них чуть больше недели назад.

Когда они выходят из зала, Чехову первым делом хочется умыться – он чувствует себя оплеванным, освежеванным и вываленным в грязи. Уж насколько он не брезглив, но не может реагировать иначе на прилюдное психологическое препарирование. Спок предупреждает их о том, что новые слушанья начнутся через два дня, а Леонард предлагает сначала напиться. Да, они все приглашены им сегодня вечером в «местное питейное заведение для последнего зализывания душевных ран». Спок только приподнимает бровь, молчаливо изображая саркастичный хмык, но Маккой не собирается слушать возражений – еще через десять дней они уйдут в туманность Оргри, а там их ждет новая работа – стоит ловить момент и пользоваться внеплановой увольнительной на всю катушку. Там они будут должны больше не вспоминать о произошедшем, помня только о том, что они – все еще высококвалифицированные офицеры Звездного флота.

Павел солидарен с ним еще и в этом. Но все равно сначала спешит в туалетную комнату, а потом возвращается в номер отеля. Прежде чем он напьется, он сделает еще кое-что. То, что жгло его изнутри весь многочасовой консилиум – не то, о чем он не хотел говорить и вспоминать, а то, что он понял и принял там, у Соляриса, сразу после того, как Джим встал на платформу аннигилятора.

Он вызывает Люссиль по подпространственной видеосвязи. Почти час ждет ответа, развлекаясь с голокубами, показывающими изображения достопримечательностей местного квадранта, и почти не нервничает. И даже не вздрагивает, когда звучит резкий сигнал ответного вызова с комма.

– Здравствуй, – спокойно приветствует он. Людмила Георгиевна теперь носит изящные старомодные очки, а в морщинистых руках все чаще оказывается не карандаш или отвертка, а носовой платок.

– Здравствуй, – если она и удивлена неожиданным вызовом, то не подает вида. За ее спиной Павел видит знакомые стены домашнего кабинета, большое окно и пышную крону акации, что только-только зацвела. На несколько секунд его тут же захватывает воспоминание из детства – как они с мальчишками делали свистульки из стручков этой акации, а потом с громкими трелями на разные лады носились по округе. «В высшей степени неподобающее поведение для ребенка XXIII века», – как тогда прокомментировала это бабушка, и Павел тут же вспоминает, зачем он собственно ей позвонил.

– Я все еще лейтенант, потому что научная работа привлекает меня больше, чем продвижение по службе! – неожиданно даже для самого себя выпаливает он. Теряется на мгновение, но потом так же быстро собирается с духом. – Я делаю то, что умею, то, что мне нравится. Я постоянно узнаю что-то новое. Я умею принимать сложные решения. Решения, от которых иногда зависит чья-то жизнь. И я больше никогда не буду в них сомневаться.

Его голос звенит, крепнет и наконец возвращается к тому, каким он говорил на мостике. Когда «Энтерпрайз» ровно гудел двигателями, идя в варп-прыжке строго по высчитанному им курсу. Люссиль вопросительно поднимает брови и опускает уголки губ, но не перебивает – чувствует, что внук еще не закончил.

– Я – офицер Звездного флота, и с гордостью ношу это звание!

Вот теперь он сказал все, что хотел. И ему даже не нужно ждать ее ответ на этот вдохновенный спич – он обрывает связь. Он не хочет слышать от нее ни новой порции сарказма, ни снисхождения к его «увлечениям», ни даже одобрения, на которое она навряд ли когда-нибудь сподобилась бы. Это только жизнь Павла, и только ему ее проживать. Ему совершать ошибки, побеждать или сходить с ума от безысходности. Только он может решать, кто он на самом деле, а не доверять это чужим навешанным ярлыкам. Павел больше никогда не будет о чем-либо жалеть, и в следующий раз ни одна чертова планета с ее сверхразумом не найдет в нем ни одного слабого места. Он – Павел Андреевич Чехов, лейтенант Звездного флота, смело будет идти туда, куда еще не ступала нога человека.