– Полагаю… вы правы, – Спок признает это в очередной раз и снова пытается перестать это делать. Но это же Джим… – Завтра я свяжусь с адмиралом и попрошу отстранить меня от командования в виду эмоциональной скомпрометированности. Меня и весь экипаж «Энтерпрайза». До прихода другого исследовательского судна.
– Ты признаешь это? Признаешь, что отдашь разгадку этого феномена другому? – Джим удивлен, но не спорит. В его голосе нет протеста, и Спок может подозревать только одно.
– Я останусь с вами, Джим. Ведь мы связаны. Подозреваю, что командование временно примет мистер Скотт, а мы с вами станем предметом изучения на другом корабле. «Энтерпрайз» должен продолжить свою миссию.
– Это и есть его миссия! – вот теперь Джим начинает возмущаться. – Твоя миссия, Спок! Ты не можешь бросить все и остаться с тем, кто им на самом деле не является!
– Это не так… – Спок очень хочет, чтобы Кирк хотя бы попробовал воспринимать это так же, как он.
– Так! – перебивает Джим и взвивается на ноги. Он подходит к вулканцу, упрямо смотрит сверху вниз и щедро выплескивает свое негодование. – Ты пристрастен не потому, что был знаком со мной, а потому, что все еще не можешь избавиться от этих чувств. На что ты надеешься? На то, что я отвечу тебе взаимностью и мы заживем долго и счастливо? Завтра по воле океана я могу исчезнуть без следа!
За его словами сейчас кроется такое отчаяние, что Спок чувствует горячую волну, которая медленно поднимается от его ног, окутывает все тело и концентрируется в огромный обжигающий ком в животе. Он с трудом встает, оказываясь к Джиму вплотную, и тот опускает голову, снова растеряв силы смотреть правде в глаза. Но Джим все еще остается Джимом – меньше всего он когда-либо хотел, чтобы его экипаж сталкивался с чем-то подобным. Меньше всего он бы хотел, чтобы именно Споку выпала самая непростая доля. Он все еще любит, уважает и заботится о каждом из офицеров. Он все еще капитан – самый достойный этого звания из всех, кого когда-либо знал вулканец.
– Джим… – у него перехватывает дыхание от нежности, привязанности и любви к этому человеку. Кем бы он ни был на самом деле.
– Я никогда не смогу ответить тебе взаимностью… как бы сильно этого ни хотел, – Джим едва шепчет, но Спок прекрасно его слышит. Прекрасно понимает.
Он позволяет себе поднять руку и легко коснуться чужой щеки. Теплой, розовой от смущения – и снова поймать чужой взгляд.
– Вы уже это делаете. Я вас на это «запрограммировал», как вы выразились.
Он улыбается с болью, а Джим накрывает его руку своей, придвигается ближе и прикасается к чужим губам своими в осторожном невинном поцелуе. Невинном только поначалу – Кирк обнимает его за шею, ласкает языком, прося позволения, а получив, полностью завладевает ртом. Он чуть слышно постанывает, отдавшись во власть импульса и страсти, что медленно разгорается в них обоих, а Спок позволяет себе поддаться этой слабости, даже не покривив душой – это такая малость по сравнению.
– Это… ты тоже смог бы предсказать? – Джим отрывается от него только через минуту. Тяжело дышит, глаза лихорадочно блестят, и весь его вид говорит о том, что он непременно сделает то, на что решился.
– Вы всегда были непредсказуемы и импульсивны, – тихо отвечает Спок.
Он уже не может четко различать какую-либо разницу. Он полностью отдается этим чувствам, позволяя хаосу в своем сознании захватывать все новые и новые территории. Позволяя катре болезненно стонать, а физическим реакциям – перестать подчиняться мозгу. Джим крепче стискивает его плечи и снова целует, широко проходясь по деснам и зубам вулканца языком, притираясь к чужому небу, даря ни с чем не сравнимое удовольствие. И Спок отвечает ему тем же, наваливается всем телом, ощущая дрожь и концентрированное нетерпение в своих руках. Он гладит крепкую спину, вдыхает знакомый до последних нот запах и чувствует животом чужое ускоренное сердцебиение. «Бутафория», – короткая связная мысль становится единственным откликом на быстрые ритмичные удары чужой сердечной мышцы. А может, его собственной. Он не знает. Он не хочет знать, насколько это все может быть фальшиво. Прямо сейчас в его руках настоящее.
– Ты понимаешь… – Джим теперь целует коротко – щеки, скулы, впадинку за ухом – но все еще настойчиво. Даже когда Спок вынуждает его двигаться вместе с ним – сделать несколько шагов назад и опуститься на узкую типовую койку. – Что это… твой последний шанс быть с ним?
Джим на секунду отстраняется, строго заглядывает в глаза, но он навряд ли достучится до его разума прямо сейчас.
– Я знаю… – шепчет Спок в чужую шею, оставляя на ней отметины и влажные следы. И он действительно понимает это, укладывая Кирка на спину и ложась сверху.
Он знает это. Знает, что Солярис подарил ему еще один шанс – он хочет интерпретировать это так, даже если кругом неправ. Прямо сейчас Джим вместе с ним, и никто не сможет его забрать. Даже смерть. Даже если он поступает чрезвычайно нелогично, неподобающе и просто отвратительно по отношению к памяти Джима, всему экипажу и самому себе.
Он быстро избавляет их от форменных рубашек. Оглаживает чужие грудные мышцы, зацеловывает ключицы и плечи. Кожа под его руками горит огнем, плавится и полыхает ответным желанием. Кирк ерзает под ним, вплетает пальцы в волосы на затылке, с силой гладит спину, прижимается животом к животу, а потом, путаясь в единственной застежке на собственных брюках, нетерпеливо выстанывает:
– Быстрее…
И Спок следует его приказу: расстегивает и приспускает брюки с обоих. И с новым глубоким поцелуем сжимает в ладони их члены. Естественной смазки много, и она значительно облегчает движение руки. Доставляет еще больше удовольствия. Так, что Джим стонет уже беспрерывно, ахает, подкидывает бедра навстречу и опаляет горячим срывающимся дыханием чужую чувствительную ушную раковину.
– Боже мой, Спок… да-а…
Он облизывает острый кончик его уха, зубами прихватывает мочку, и этого становится слишком много для разума Спока, и так подверженного колоссальному физическому и психологическому напряжению. Он сжимает пальцы на стволах почти до боли, двигается теперь слишком быстро, неистово, целует жестко и страстно, кусая чужие губы. Джим выгибается до предела, закатывает глаза и бурно выплескивается на собственный живот с громким стоном. Спок отстает от него еще на несколько рваных движений, а потом тоже кончает, без сил опускаясь Кирку на грудь. Они оба сорвано дышат и пока не шевелятся, переживая совместный оргазм – удовольствие усиливается, удваивается, подстегивая оба разума, курсируя через кожу от одного его эпицентра к другому.
Спок все еще не хочет думать, правильно это или неправильно. Что реально, а что спроецировано его мозгом. Что это может быть сублимацией или самым жестоким самообманом, на который только способен вулканец. Это – настоящее, он чувствует это кожей. Видит в расслабленном, довольном лице напротив. В теплой, мягкой, действительно любящей улыбке Джима. Улыбке, что много лет назад перестала его дразнить только тогда, когда он понял, что любит его… Пора хотя бы на время полностью забыть о любых сомнениях, и Спок укладывает голову ему на грудь и закрывает глаза, отдавшись покою и чувству целостности. Как внутри, так и снаружи.
Джим медленно остывает, его сердцебиение приходит в норму, но он не отпускает вулканца из своих рук. Легко, нежно гладит за ушами, чуть сильнее касается плеч, а по затылку и шее скользит почти щекочущими прикосновениями. Спок готов признаться, что едва ли не урчит от этой ласки. Как это делают земные млекопитающие семейства кошачьих. Спок готов провести вот так остаток своей жизни. И Спок готов отпустить себя и наконец впервые заснуть самым сладким, желанным и безмятежным сном, когда где-то на границе собственного сознания не столько слышит, сколько ощущает тихие слова Джима.
– Прости меня, Спок… – а вслед за ними прикосновения на шее становятся более осязаемыми, жесткими и почти болезненными. А еще через несколько мгновений вулканца со всех сторон обступает беспроглядная тьма… Тоже так давно и отчаянно им желаемая.
