И вопреки всем надеждам был им выбран.

— Проклятье, — выругался тогда Уильям сквозь зубы и немедленно почувствовал на себе пристальный взгляд пекарского сынка.

Да неужто? Этот глупец и де Ридфор в сговоре? Но ход, пожалуй, разумный, де Ридфор как раз таки мог придумать себе ширму в виде рыцаря, рожденного в семье пекаря, и старика, уже не способного толком поднять меч. И занять сторону Ги де Лузиньяна, чтобы лишний раз насолить Раймунду Триполитанскому. Тем самым приведя Иерусалим к новому витку междоусобного конфликта.

— Льенар бы плюнул такому магистру в лицо, — заявил Ариэль, услышав решение капитула, и ничуть не смутился, когда на его слова обернулись сразу несколько собратьев по Ордену. С одобрением на лицах. Льенара еще помнили. Как помнили и то, что как бы Льенар ни язвил и ни ругался, благо христиан всегда стояло для него на первом месте.

— Нужно сообщить королю, — отвлек их обоих от размышлений Жослен, внезапно напомнив Уильяму его первую стычку с сарацинами на пути из Сен-Жан-д’Акра. Тогда Жослен тоже практически взял на себя командование, пока все остальные пытались прийти в себя после боя, ран и смерти товарищей. — Спорить о том, насколько это правильный выбор, будем потом.

— Я сообщу, — отрезал Уильям прежде, чем кто-то еще успел предложить свою кандидатуру. Ставший почти ненавистным дождь теперь прекращался на пару часов в день, но желания выходить из жарко натопленной прецептории в неожиданно опустившийся на город промозглый туман не было совершенно. Уильям бы и не стал, но сейчас нужно было сохранять позиции. И держать слово. Он обещал Балдуину, что доложит сам, и… Уильям не признался бы в этом даже под пытками, но в тот миг, когда он услышал имя де Ридфора, ему неожиданно остро захотелось почувствовать рядом с собой Сабину. Услышать, что она скажет — как удивительно редко для женщины она говорила что-то неразумное, — а после зарыться лицом в пахнущие жасмином волосы и не отпускать ее до самого рассвета.

Льенар бы наверняка ответил на это что-нибудь в духе «Браво, Вилл. Я очень рад, что ты на тридцать четвертом году жизни узнал, что с женщинами можно разговаривать, но магометане едва ли станут ждать, пока вы наговоритесь вдоволь. Так что возьми себя в руки!». Уильям честно попытался. Ведь не мальчишка уже, чтобы бросаться в омут с головой, не думая ни об обетах, ни даже о последствиях. Но вышло плохо. Будь в его жизни больше женщин, он, верно, стал бы к этому возрасту менее порывист, но женщин было всего две, и лишь к одной из них он испытывал не только плотское влечение. А потому, рассказав надрывно кашляющему и по-прежнему не поднимающемуся с постели королю о переменах в Ордене, Уильям торопливо прошел по полутемным коридорам дворца к ставшей уже знакомой за последние несколько месяцев двери и схватил Сабину в объятия, едва она успела открыть на его стук.

— Безумец, — пробормотала сарацинка, но позволила утянуть ее на разбросанные в углу комнаты — на магометанский манер — подушки. — Тише. Элеонора только заснула.

От спящего ребенка их отделяла еще одна дубовая дверь, а Уильям был не в силах сдерживать переполнявшее его негодование. Особенно когда это негодование обращалось неконтролируемым возбуждением.

— Что такое? — спросила Сабина, когда они лежали рядом, пытаясь отдышаться и оправить смявшуюся одежду с развязанными шнурками и поясами.

— Выбрали нового магистра.

— Жерар де Ридфор? — уточнила сарацинка без малейшего удивления в голосе.

— Жерар де Ридфор, — согласился Уильям и повернул голову, прижавшись щекой к мягким черным локонам у нее на затылке.

Сабина вздохнула и сказала почти шепотом:

— Лекари говорят… Будет чудом, если он переживет зиму.

Уильям промолчал. Будущее было слишком очевидным и туманным одновременно.

Вопреки опасениям лекарей, король пережил и зиму, почти оправившись от мучавшей его поздней осенью болезни, и первый месяц весны. Жерар де Ридфор покинул Иерусалим, отправившись на Запад, чтобы поддержать призыв магистра госпитальеров, но Уильям, как ни старался, не мог увидеть в этом решении заботу об Ордене и Святой Земле. Де Ридфор выжидал, как и прочие интриганы. Даже неспособный подняться с постели, слепой и едва дышащий, Балдуин по-прежнему оставался непреодолимой преградой на пути и у Ги де Лузиньяна, и у д’Ибелинов. Уильям почти ночевал у королевской постели, думая одновременно и об Ордене — Орден должен был узнать о смерти короля раньше, чем королевский дворец, — и о том, что боится не успеть… попрощаться. Когда умер Льенар, небеса лишили его друзей и брата этой милости. И теперь Уильям чувствовал, как его разрывает на части. Король не заслуживал таких мучений. Но никто не решился бы подарить ему быструю смерть, и в глубине души Уильям понимал, что он не готов к смерти Балдуина, какой бы та ни была.

Король заговорил об этом сам в одну из бесконечно долгих ночей. Просипел так тихо, устремив слепой взгляд на виднеющийся в распахнутых ставнях спящий Иерусалим, что Уильям поначалу даже не понял, обращается ли Балдуин к нему или к кому-то, кого был способен увидеть лишь он один.

— Ты помнишь Монжизар?

— Как такое забыть? — ответил Уильям вопросом на вопрос и вдруг почувствовал, что нужно подняться и подойти к самой постели. Зажигавшая новую свечу в бронзовом подсвечнике Сабина потушила лучину и тоже шагнула к неподвижно лежащему королю.

— Мне до сих пор снится тот день, — прошептал Балдуин, не отводя слепых глаз от едва различимых в темноте очертаний храмов за окном. — Помню, как тамплиеры неслись вниз с холма… Сверкающая на солнце белая лавина и трепещущий над ними Босеан.

И сам он, еще сильный, еще не изуродованный болезнью настолько, что его лицо превратилось в чудовищный, наполовину изъеденный язвами лик какого-то демона из тех, что живут в легендах магометан. Легко держащийся в седле на протяжении часов и сражающийся наравне с другими, пусть и держа меч в левой руке. Прогнавший армию впятеро больше его собственной.

В шестнадцать лет он был героем и надеждой целого королевства. А в двадцать четыре чувствовал себя живым мертвецом, уже неспособным никого спасти и лишь по какому-то недоразумению еще дышащим и пытающимся говорить.

— Если меня и запомнят, то по этой победе. По этой… — король захрипел, недоговорив, голос у него сорвался, и Сабина бросилась вперед — почти упала на постель, — хватаясь за руку с тремя пальцами.

— Хватит, — заговорила сарацинка мягким голосом, но Уильям видел, как как блестят при свече слезы в медово-карих глазах. — Тебе нужно отдохнуть.

— Я устал отдыхать, — просипел Балдуин, едва шевеля серыми губами, и от этих слов в покоях стало невыносимо холодно. — Скажи Сибилле…

— Балдуин…

— Скажи Сибилле, — повторил король, — что я желаю ей счастья. И тебе. Наверное, я любил тебя с того самого дня, как впервые увидел. Не так, как другие, — голос у Балдуина сорвался вновь, и Уильям понял, что король говорит о нем. — Но я… благодарен, что ты… была рядом. Никакими словами не выразить… насколько. И я вновь прошу… Сбереги ее, Железный Маршал.

Серые перекошенные губы с трудом сложились в подобие улыбки, и с простыней медленно поднялась вторая дрожащая рука. Уильям опустился на одно колено возле постели и протянул навстречу свою руку, обхватывая пальцами совсем тонкое, словно у ребенка, запястье и жалея, что не может снять кожаную перчатку.

— Я позову священника, — выдавила Сабина, не владея голосом, и стиснула свободной рукой высокий ворот платья.

— Не надо, — просипел Балдуин. — Если мне и было в чем исповедаться… то я уже это сделал. Обещай мне, что она… не пропадет. Когда они придут… вероотступницу обезглавят первой.

— Как и тамплиера, — ответил Уильям. Не из жалости к себе, а лишь потому, что знал: такие, как он и Сабина, — первейшие враги магометан. — Мы связаны. Мы были связаны с самого начала, пусть я и не желал признавать. Я буду сражаться за всех, но в первую очередь — за нее.

Медово-карие глаза заблестели с новой силой, и Сабина выпустила из пальцев ворот платья, протянув к Уильяму руку в тонких кольцах. Они замерли в тишине и подобии треугольника с переплетенными пальцами, слушая ветер за окном и хриплое дыхание короля. И незадолго до того, как церковные колокола начали звонить к ночной мессе, в покоях стало совсем тихо.