- Хороф ивдевафься, - обиделся Довакин. - Болефнь не повод для дифкр… мне даве говорифь тявело!..
- Ладно, ладно, чего уж тут не понять, - повел узкой ладонью Фир. - У тебя божественная болезнь. Это одновременно и проклятие, и благословение…
Как и положено непостоянной Змее, досадливо подумал Джон.
- Конечно, жертва не может насладиться чудесной природой корпруса, - увлеченно болтал Фир. - Болезнь уничтожает разум и истощает тело. Но для волшебника это загадка, великолепная тайна, которой стоит посвятить жизнь…
Неужели все старые маги ненормальны, задумался Джон. Хотя да, решил он наконец. Все - и не только старые.
- Я собираю жертв болезни в своем Корпрусариуме, в пещерах под башней, - рассказывал мер. - Бедолаги. Жалкое существование. Постоянная боль. Разрываются от голода и страсти. Безумны, как болотные крысы. Но и удивительны в своем роде. Полностью имунны к заболеваниям, живут вечно, не считая несчастных случаев. Древним волшебникам нужно чем-то заниматься. Когда живешь тысячи лет, хобби необходимо. Мое дело - Корпрусариум.
- Увалось вылефить? - с трудом прошамкал Джон, шлепая перекошенными губами и чувствуя, что почти утратил способность к членораздельной речи.
- Нет, - жизнерадостно махнул рукой Фир. - Но куда спешить? Они живут вечно, да и я пока не тороплюсь к предкам. Время есть.
Только не это, мысленно застонал Джон. Энтузиаст, который развлекается процессом ради процесса…
- И к тому же, - добил его Фир, - вылечу я их - и что? Придется новое хобби придумывать.
Тут Джон и вовсе сел на пол и в полном отчаянии сказал:
- Я Нереварин…
Дивайт Фир присел перед ним на корточки, музыкально звякнув броней, и присмотрелся:
- Нереварин, ишь ты. Хотя бред у жертв корпруса бывает на диво разнообразен. Эшлендеры говорят, Нереварин будет невосприимчив к заразе. А я все думал, может, я заполучу Нереварина себе в Корпрусариум и так никогда этого и не узнаю. Ха. Ха! Нереварин - жирный мерзкий монстр, сумасшедший, как болотная крыса. Разве не смешно?
Джон посмотрел на него, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы искренней жалости к себе.
- Не смефно, - сказал он.
Фир с состраданием покачал головой:
- Чувство юмора напрямую связано с уровнем интеллекта. Твой тебя явно начинает подводить… Ну вот что, - выпрямился он и хлопнул себя по бедрам. - Сходи-ка ты в Корпрусариум, осмотрись. Может быть, скоро он станет твоим домом, ха-ха. И принеси мне сапожки, с которыми все возится Ягрум. Заодно познакомишься с последним двемером.
От удивления Джон даже забыл себя жалеть.
- Да-да, - кивнул данмер, увидев его изумление. - Мой старейший пациент. А когда вернешься, дам тебе снадобье. Оно работает… в теории. Убило все предыдущие образцы, но тебе ведь все равно нечего терять.
Как сказать, задумался Джон. Молаг Бал сказал, что Фир его вылечит - не потому, что может, а потому, что так должно быть. Но, с другой стороны, Молаг Бал предположительно тоже может его вылечить. Вопрос, как всегда, в цене. Фир всего лишь велит принести сапожки и рискнуть жизнью, а вот чего потребует Пожинатель Душ - еще неизвестно…
- И смотри, не обижай пациентов, - строго предупредил его Фир. - Да, они опасны и даже очень, но они в этом не виноваты. Если навредишь им, будешь иметь дело с моим смотрителем.
Джон кивнул, соскреб себя с пола и потащился к выходу.
*
Даже на подходе к Корпрусариуму ужасающе воняло. Надежная круглая дверь, запирающая вход в пещеры, не слишком помогала, и уже с самого нижнего уровня башни хотелось поскорее унести ноги. Джон сморщил и без того перекошенный, раздутый нос и, стоя перед дверью, горестно задумался о словах Фира: возможно, это место станет его домом…
Нет, ни за что. В крайнем случае он обратится к Молаг Балу. А если семейство Фиров попытается не выпустить его из Корпрусариума - им же хуже.
Он зло выдохнул и, сняв засов, толкнул тяжелую дверь, попутно оценивая, долго ли придется ее ломать в случае чего. По всему получалось, что не слишком. Ворота в Волкихаре, прямо скажем, все-таки были покрепче.
Прошагав по туннелю вниз, он встретился со смотрителем - аргонианцем в броне, всем своим видом излучавшим уверенность опытного бойца. Оценив вероятного противника, Джон выслушал его нотацию о том, что больных обижать нельзя, и иронично подумал, как бы это не обернулось против самого смотрителя - ведь по его же словам получалось, что и Джона обижать не следует.
Палец на левой руке ужасно болел из-за Прелести, которую он не додумался снять заранее. Сделать это теперь стало попросту невозможно. Ругая себя и боясь остаться без пальца, он поковылял вперед, вздыхая, хрипя и волоча ноги. К нынешнему моменту вид у него был настолько плачевный, что местные обитатели принимали его за своего и даже не смотрели на гостя. Каждый из них был погружен в свой личный ад, в котором не было места какому-то там пришлому Довакину.
Бродя в зловонных испарениях, он выискивал повсюду обещанного последнего двемера, но кроме жертв корпруса, однообразно гадких и неинтересных, ему никто не повстречался - разве что тут и там попадались сундуки, которые Джон, не утруждаясь вскрыть, просто попрятал под крылышко. На Крики, которые еле удавалось сотворить перекошенным ртом, тут вряд ли станут обращать внимание, а заняться замками можно и попозже.
Прочесав окрестности, он в конце концов вернулся к началу и заметил ровно напротив выхода дверь, ведущую еще глубже. Других вариантов у него все равно не осталось, и он сунулся в дверцу, за которой змеился вниз очередной туннель.
В глубине было мерзко, сыро и совсем уж нечем дышать. Древние волшебники не отличаются добротой, подумал он, и хобби у них, мягко говоря, негуманные. Держать в таком отвратительном месте тех, кого еще столетие назад стоило бы добить просто из жалости…
Еле бредя среди зеленоватых миазмов, Джон щурил слезящиеся глаза, надеясь высмотреть наконец Ягрума, получить сапоги и поскорее отсюда убраться. Ему уже даже не хотелось расспрашивать последнего двемера о судьбах его народа. Сейчас его куда больше волновала собственная судьба.
И ровно в тот момент, когда рассеялись последние крохи любопытства и ему стало окончательно плевать, он углядел искомое в глубине вонючей пещеры. Двемер расположился в закутке, который попытались обставить с некоторой претензией на уют. Тут даже имелся коврик, в который упирались механические паучьи ноги. Ноги поддерживали уродливое тело, раздутое и жирное, а сверху, над изъязвленным брюхом, лепились одутловатые ручки и бородатая голова. Что случилось с родными ногами двемера, Джон задумываться не хотел.
Подхромав поближе, он раскрыл рот, чтобы потребовать сапоги, но язык уже не слушался.
- С… - просвистел Довакин, негодуя, что опять онемел, и потыкал пальцем в собственные сапоги, раздутые и изуродованные.
- Смотри-ка, еще что-то соображает, - обрадовался Ягрум, обращаясь к темной эльфке по соседству. Она посмотрела на Джона и промолвила:
- Отец тебя послал?
Джон недовольно глянул на нее. Да откуда мне знать, возмущенно подумал он, кем вы тут друг другу приходитесь?
- Фир, - хрипло булькнул он, а потом, наконец-то разглядев за шкафом приметный желтый металл, указал на требуемые сапоги и повелительно загреб воздух рукой - мол, давай их сюда.
Двемер процокал ужасными ножками к шкафу, добыл сапоги и повернулся, прижимая их к жирной свисающей груди.
- Передай моему милостивому смотрителю, - сказал он, - что я сделал все, что смог. Только маг-искусник из двемеров способен на подобное. Но только идиоты могли сотворить такие сапоги. Горе моему народу, если нас будут судить по произведениям таких растяп.
Джон протянул руку и захрипел, требуя немедленно передать ему артефакт. Двемер разочарованно глянул на него:
- Неужели даже не спросишь о моей расе? Мне есть что рассказать.
В другое время Джон, несомненно, ухватился бы за такой разговор, но сейчас его куда больше занимало собственное стремительно ухудшающееся состояние. Он хотел было пощелкать пальцами, чтобы двемер пошевеливался, но испугался, что они просто отвалятся, а потому без затей вырвал сапоги из жирных ручек и, не говоря ни слова, похромал обратно к выходу.
