Он молчал, ничего не отвечая Валар, и обессиленно запустил руки в высокую траву, подражая привычкам живого тела. Призрачные нити колосьев и цветов льнули к локтям, и лишь сейчас Айканаро разглядел на высоких стеблях серебряный налет, подобный измороси.
«Но разве не могло быть хорошего исхода? Разве не могли мы сохранить себя в любви? Разве не сохранила себя принцесса Лютиэн и Берен?»
Намо лишь покачал головой, будто услышав его мысли.
– Жертва Лютиэн принята, но она знала, на что шла. Она знала, что одряхлеет и истает, словно утренний туман, и жизнь ее – за любовь – пройдет в глуши и одиночестве. Она знает, что ей отпущен равный с Береном срок. Не зазвенит больше смеха принцессы Лютиэн в чертогах Менегрота, и знает она, что и мать ее, и отец ее – переживут собственную дочь. Могла ли Андрет обречь на такое горе тебя и твоих братьев, которых знала и любила? Ты – ее любовь, Айканаро, но она делила смех и хлеб и с Ангарато, и с Инголдо Артафиндэ.
«Не могла. Если бы знала – не могла. Не поставила бы свою любовь выше этой цены».
Жгучая боль испарилась, оставив звенящую пустоту в душе. Айканаро чувствовал себя путником, который шел многие годы и месяцы к неведомой цели, а найдя ее – утратил направление, потому что никогда не задавал себе вопроса, что случится, когда все ответы будут найдены, а дороги – пройдены.
Он невольно дрогнул, когда Ниэнна опустилась рядом ним, скрестив ноги. Этот жест был слишком простым для такой могучей силы, и одновременно успокаивающе легок, будто на мгновение поблизости оказалась не одна из ведущих сил мира, но подруга и советчица.
– Она любила тебя, – Валиэ отерла слезы со скул и улыбнулась, будто погрузившись в прекрасное воспоминание. – Ее горе, пусть она сама и не знала об этом, сплетено с даром любви тебе. И этот дар – жизнь. Мог ли ты пленить ее? Могла ли она просить тебя состариться вместе с ней и в немощи наблюдать, как солдаты Моринготто жгут твой дом, пока твоя ослабшая рука едва держит меч?
Айканаро замер, наблюдая за тем, как по примеру Ниэнны рядом с ним опускается на колени и Намо – так медленно и так внимательно глядя на него, словно боялся испугать.
Их голоса больше не звучали с неумолимой силой, способной объять весь мир. Они сидели рядом, простые и близкие – такие, будто можно коснуться рукой.
– Мог ли ты просить ее видеть, как умирают ее братья и сестры, и сама история стирает в прах знание о ее родичах? Мог ли потребовать шагнуть в неизвестность, где вся ее жизнь и душа станут подчинены любви тебе? – голос Намо, твердый и глубокий, больше не пугал его, а взгляд – не нес возмездия. – Не вини себя за то, чего не совершил.
Ниэнна сорвала цветок на высоком стебле и печально разглядывала его крошечные белые венчики, напитавшиеся от ее слез едва заметным сиянием.
– Она не могла принять твою жертву. Никто не был готов к ней. Сама Арда не была готова к такому дару от одной души – другой. И ты не желал бы измениться ей. Песнь Берена и Лютиэн омоет сотни глаз слезами надежды и света, но любовь их стала безжалостна в том, как смяла их жизнь.
Мысль была слишком тяжела и нова, чтобы он смог легко принять ее. Неужели все было так просто? Неужели он должен просто… забыть?
– А как же я? Я бросил ее там. Вы не можете просить меня забыть об этом.
Ниэнна покачала головой, и металлические бусины на рукавах ее одежд зазвенели тихо, словно сонный перелив ручья.
– Мы не просим забывать. Твоя память принадлежит тебе, Айканаро, и нет той силы, что забрала бы ее у тебя. Но я прошу тебя о сострадании к тому, кто в нем нуждается, и на этот раз – это ты сам. Я видела многие гобелены Вайрэ и слышала многие души. Не ты первый, чье сердце разрывалось между ужасом и любовью – и слишком боялось страшного конца. И не ты будешь последним, Айканаро. Наказание, которое ты сам себе выбрал, слишком тяжело, мой дорогой. Разве осудил бы ты так же жестоко, как самого себя – родича, который решил, что сердце человеческой девы нуждается в лучшей надежде, чем он?
На мгновение он представил себе на своем месте Финдарато.
И что бы он сказал, встреть брат свою Амариэ не в Амане, но на стойбище детей Боромира или среди халадин? Разве не напомнил бы, сколь опасна эта игра с судьбой?
«И что бы я предложил? Я бы предложил не истязать ее этими надеждами, даже если в груди жжет от боли!»
Он почувствовал себя обессилевшим и потерянным, словно восточный ветер, который стирает в пыль постаревшие скалы. Он рассыпался, не зная, куда дальше приведет его путь, и чувствовал себя так, словно обрел тело тяжелее целого мира.
– Вернись душой к своим родичам, Айканаро. Вернись и оставь кошмары, – голос Намо звучал твердо, но не жестоко. – Любовь движет не только тобой и Андрет. Размышляй о печали и радости, оплакивай мертвых, ищи путь своей души, но не страшись. Эта кара – не твоя.
Он наконец-то взглянул на них обоих, слишком оглушенный разговором.
Неужели можно было вот так просто оставить его вину?
Намо слегка кивнул в сторону за спиной Айканаро – и за левым плечом, обернувшись, эльда увидел среди серой травы облако золотистого света, рассыпающего яркие прямые лучи и звездную дымку рассвета. Призрачная трава напиталась в этом сиянии острой, до рези сочной зеленью.
Ниэнна обнадеживающе улыбнулась ему сквозь слезы.
– Это воспоминание – настоящее. Возвращайся.
Он шел сквозь березовую рощу, похожую на прозрачное кружево поздней весной. Месяцы выдались холодными, и листва раскрылась позже срока. Приходилось ступать осторожно, чтобы не потревожить ту поросль, что показалась из-под земли, и первые дары леса, слишком драгоценные и для них, и для родичей Андрет.
Яркие золотисто-лиловые пятна первой желтяницы сплетались с молодой крапивой.
Весенний лес, едва набравший силы, дышал предвестьем цветения. Искры пыльцы, подсвеченные косым утренним солнцем, напоминали дневных светлячков. Оттаявшая земля пружинила слежавшейся листвой. В воздухе разливался запах почвы, жадно вбирающей живительную силу солнечного тепла и влаги. Пока запах был слабый, но Айканаро знал, что после первой настоящей грозы он опьянеет без вина от ароматов.
А потом он увидел ее.
Андрет, натянув грубые рукавицы, ловко складывала в плетеную корзину травы. Как заметил Айканаро – обычную крапиву, и корзина уже наполнилась вполовину.
Он невольно почувствовал обжигающий стыд. Ведь знал же, что в домашних погребах родичей Андрет почти не оставалось хорошей еды. До сезонов охоты было далеко –люди Беора позволяли молодняку набраться сил. До урожая оставалось целое лето и несколько голодных месяцев.
Люди не владели тем же искусством, что и эльдар – их мука хранилась меньше, а яблоки, картофель, капуста и морковь быстро промораживались и морщились, и не спасали даже рассыпанные в полях горсти земли, благословенной сеятелями из дома Финарфина.
Но родичи Андрет оставались горды и даже делились с ними угощением, когда привечали у себя, а помощь принимали лишь в час большой нужды. Без того – держались сами, принимая только советы и знания, как услышать землю и понять, чего ей недостает для больших урожаев и спелых плодов.
Андрет что-то напевала себе под нос, но этой песни Айканаро раньше не слышал.
Он на мгновение засмотрелся на нее, гибкую и прекрасную, залитую теплым светом, словно ореолом. Залюбовался темно-русыми волосами, отливающими на солнце медовым золотом.
– Здравствуй, – он поздоровался тихо, чтобы не слишком беспокоить ее.
Андрет вздрогнула, как будто покинув мир своих грез, сплетенный песней, и широко улыбнулась, увидев его.
– Привет, – она поднялась и отряхнула от травинок и листочков колени длинного нежно-синего платья, вышитого незабудками по вороту. И засмеялась. – Я совсем тебя не услышала!
Он глядел на ее улыбку и проворные движения, словно очарованный колдовством. Она отличалась от дев его народа – за десятилетия жизни многие нисси привыкали двигаться с плавно отточенной грацией: каждый шаг и простой жест давно превратились в тонкое искусство, которого не замечали даже они сами.
