— Карл… где ты? Я могу помочь тебе. Скажи, где ты.

— Далеко. Здесь очень холодно.

— Карл… — мое сознание затянуто в черную дыру, и обратного пути нет; здесь очень темно, запутанно — ничего не понятно. Я не понимаю, что происходит и от этого становится только грустнее. Мне так и хочется вскрикнуть, спросить, о чем он; сказать, что я всегда рядом и готова помочь. Но он сбрасывает.

Раздается только гудок после окончания вызова, и рука немеет, не отпуская единственное средство связи с Карлом.

«Нет-нет, не смей бросать!»

Я в торопях перебираю случайные цифры, надеясь, что набранный номер окажется нужным мне. Но все тщетно. Вызов не идет, а разочарованная я ожесточенно бросаю трубку на тумбу.

Колени сгибаются, поджимая ноги, сползаю по стенке на пол.

— Он позвонит. Это не конец, — успокаиваю себя, запрокидывая голову назад.

Ноги и шея начинают затекать, но я уперто жду. Обливающееся кровью сердце готовится лопнуть от такого количества циркулируемой жидкости. Внезапный звон и я срываюсь с места.

— Ты перезвонил, — с надеждой в голосе выдаю я. Но в ответ тишина. — Карл…

— Мне было так страшно. Почему ты отпустила меня?

Господи, этот голос. Такой глубокий, жалостный, выводящий на эмоции. Я его узнаю всегда.

— Молли?

— Ты позволила мне уйти. Ты бросила меня. Мы были подругами.

Скривив губы, я пытаюсь поскорее оправдаться:

— Ты манипулировала мной! Ты всегда заставляла меня делать то, что я не хочу! Это ты подсадила меня на наркоту! Это ты пыталась заставить меня отказаться от счастья! Ты всегда мне завидовала!

— Мне было так больно. Я все еще чувствую, как их гнилые зубы впиваются в кожу.

— Ты всегда заставляла меня чувствовать себя виноватой! Просила брать вину за свои выкуренные косяки, чтобы, не дай бог, не позвонили твоей матери! Просила подыграть, чтобы я могла посреди учебного дня отвести упавшую в обморок тебя домой! Тебя не волновала дружба, тебя волновала бесплатная рабочая сила! «Челси, помоги! Челси, сделай то, Челси, сделай это!»

Я кричу так громко, что почти не слышу ее. Почти не слышу, что она ослабевающим голосом, словно зачитывая молитву, повторяет одно и то же:

— Мне так больно. Они рвут меня на части.

— Нет.

— Мне больно.

— Нет!

— Помоги.

Не выдерживая больше, я отрываю трубку от уха и собираюсь уже бросить ее куда попадя, но внезапно замечаю, что провод у самого основания поврежден — наверняка перегрызен.

Аккуратно положив все на место, я медленно отступаю к кровати. Вытерев застывшие слезы, кое-как успокаиваюсь.

— Я же слышала их… их голоса были реальны.

Я не прекращаю это бормотать даже, когда дверь открывается нараспашку. Клэр удивляется увиденной картине не меньше меня.

— Ты как?

— Нормально, — вместе с выдохом из легких выходит эта проклятая фраза, которой я уже сыта по горло. Нет, я не в порядке на самом деле, но чтобы никому не надоедать, я предпочитаю держать все в себе.

Клэр не занимается допросами. И хоть она видит, что я чего-то недоговариваю, страдательно хватаясь за больную голову, она предпочитает сесть рядом и положить мне голову на плечо. Делает она это осторожно.

— Когда я осталась одна, без брата, мне казалось, что это конец; я не найду его, а самой мне не выжить. Я не знаю, как прожила полгода без него. Я каждый день повторяла за ним: читала молитву, чтобы не встретить врага страшнее ходячего, искала еду, воду; даже построила лагерь, как меня учил Чарли. Я никогда не стояла лицом к лицу с другими выжившими — ты первая.

— Ты очень везучая, — хмыкаю, вспоминая обо всех своих встречах с другими выжившими. К сожалению, большая их часть были не очень приятными и несли устрашающие последствия для меня.

Клэр, не прерывая рассказ, поправляет куртку, которую она почти не снимает. Иногда мне кажется, что зря я ей ее подарила, а то сидит бедная девчонка по жаре и парится в ней. А иногда я принимаю это за положительный знак: ей комфортно, чего больше желать?

— Я так скучаю по нему, — потирая красные щеки и глаза, она не придумывает другого способы спрятать слезы, как зарыться лицом мне в колени.

— Я знаю, лисенок, — аккуратно кладу руку ей на голову и ласково поглаживаю. Моя футболка пропитывается капающими слезинками; поглядывая на эти мокрые пятнышки, я вытираю лицо и собираю волю в кулак. — Ты не представляешь, как сильно я хочу повернуть время вспять, чтобы уберечь его от этого.

Ты не представляешь, как я хочу повернуть время вспять, чтобы уберечь не только его.

Молли, Пейдж, Мэтт… Карл. Я могла изменить ход событий. Я могла остановить Молли, и они с Пейдж были бы живы. Я могла остановить Мэтта или пойти с ним, и он бы остался жив. Я могла помочь Карлу тогда в лесу…

Странно, но только теперь я обращаю внимание на то, что дверь в комнату открыта. Да, Клэр ее после себя не закрыла, но привлекает меня кое-что другое. Мы обе поднимаем голову на зашедшую Мэгги. В руках у нее аптечка, так что я заранее подготовлена к негативу.

— Прости, что заставила ждать: никак не могла найти градусник.

— Градусник? — Клэр глазеет на меня с ярко выраженным недоумением. С одной стороны, я сама в таком же состоянии; с другой, я прекрасно понимаю, что удивлены мы по разным причинам.

— Ну да, такая штука, которой измеряют температуру. Градусник, — от повторения этого слова я только тщательнее задумываюсь о том, что Клэр никогда в жизни не видела и не пользовалась им. Большая часть бытовых предметов для нее — восьмое чудо света. Вот, что значит вырасти в условиях апокалипсиса. — А теперь моя очередь: градусник? — заглядываюсь на топчущуюся на месте Грин, которая сгорает от нетерпения приняться за работу.

— Во время осмотра я заметила у тебя рассеченную кожу головы и пару синяков. Не знаю, откуда порезы, но ушибы, особенно на том месте, плохой знак. Я хочу померить температуру на всякий случай.

— Допустим, — цинично приподнимаю одну бровь, зажимая подмышкой градусник.

— Я у тебя спрашивала это не так давно, но сделаю еще раз: у тебя точно нет никаких… изменений?

Отрицательно качаю головой.

— Тошнота, головокружение, шум в ушах… бред? — на секунду она смотрит на Клэр в ожидании каких-то замечаний с ее стороны, но мы обе отрицательно качаем головами.

— В норме, поэтому и речи не может быть о постельном режиме.

— Само собой, приближается вечер, будет очередное нападение Спасителей… Черт, — устало шипит она. — Но все равно ты не в лучшем состоянии, драться вряд ли сможешь. Дэрил уже предложил, если что, прикрыть тебе спину, чтобы ты смогла пробраться с остальными в укрытие.

— Ни за что! Я должна драться! Я могу!

— Я не буду сейчас говорить о травмах головы…

— Правильно, потому что их нет.

— У тебя очень серьезное повреждение, есть вероятность присоединения вторичной инфекции. Ты можешь потерять руку.

— Там мой отец! Я не могу…

— Поверь, всем будет лучше, если ты останешься, а заодно присмотришь за детьми.

— Дай угадаю, главным инициатором был Дэрил.

— Он прав, в таком состоянии ты далеко не уйдешь.

— Я поговорю еще с ним. Не люблю, когда строят планы без моего ведома.

— Хочешь я его позову? — доброжелательно интересуется Мэгги, из-за чего мне становится стыдно за собственную грубость.

— Нет уж, я не инвалид и сама к нему приду. Кстати, где он?

— Шляется где-то неподалеку. Они только вернулись с поляны, где планировали размещение каждого во время засады.

Я опускаю голову, чтобы посмотреть на забинтованную руку. Морщусь от капризности собственного организма: буквально секунду назад, пока я была озабочена немного другим, она не болела, зато когда я резко вспомнила о том, что мне проткнули ладонь, по телу мигом разливается горячая кровь, нервные окончания, словно скручиваются от боли. Я поражаюсь, а нормально ли это, учитывая, что даже ампутацию пальца я перенесла легче? Мэгги объяснила, что большую роль также играет стрессовый фактор и то, что после ампутации я пропила обезболивающие. А беря во внимание, что таблеток в последнее время я наглоталась достаточно, моей печени нужен перерыв, так что сейчас придется обходиться без них.