Норман отзеркаливает мою улыбку.
— Вы хотели меня видеть, Кайл? — дружелюбно говорит он. — Это… по поводу нашего недавнего дела?
— Именно, — киваю я. — Прошу вас, проходите.
— Благодарю, — склоняет голову Норман.
Фицрой уверенно ступает в мою прихожую… но в гостиной притормаживает. Он оборачивается ко мне, слегка хмурясь.
— Вы не упомянули, что здесь будет присутствовать посторонний, — с вежливым укором замечает он.
— Я бы не сказал, что мистер Соранн посторонний, — также вежливо отвечаю я. — Напротив, он как раз на своем месте.
— Мистер Фицрой, — мягко вклинивается Ранг, — прошу простить мне неожиданное вмешательство. Я здесь по приглашению хозяина дома. Он считает, я могу помочь вам в вашем деле… а также поспособствовать продуктивному диалогу двух сторон.
— О, ну в таком случае, — улыбается Фицрой, блестя холодными глазами, — позвольте представиться. Норман Фицрой.
— Энрих Ранг Соранн, — представляется Ранг, пожимая ему руку. — Прошу, присядьте.
— Благодарю, — говорит Норман и садится. — А вы, Кайл?
— Я постою.
— Ну тогда я тоже встану, — порывается Фицрой, но я его осаживаю.
— Не стоит. Сидите.
— Мне неловко вести диалог с вами вот так…
— А кто сказал, что вы будете вести его со мной? — поднимаю я брови.
— Простите, не совсем понимаю, о чем?..
— Здравствуй, Норман.
Фицрой замирает… а за тем медленно оборачивается на голос. Джери, высокий и статный, стоит в проеме, ведущем в кухню. Он в той самой одежде, что я подарил ему на Новый год: клетчатая рубашка, бежевые брюки, толстый темный ремень, мягкие светлые туфли. Волосы расчесаны, борода чуть подрезана и намаслена. На носу прямоугольные очки, на правой руке — веревочная повязка, мой подарок.
Норман застывает, как статуя, а Джери, напротив, делает несколько твердых шагов и садится за стол. Откидывается на спинку стула. Фицрой, выпучив глаза, переводит взгляд с него на нас с Рангом.
— Что, — выдыхает он, наконец, тяжело сглотнув, — что… все это значит?
— Ты попался, — не выдерживаю я.
— Тише, Кайл, — шикает Джери и обращается к Фицрою. — Я хочу поговорить с тобой, Норман, и покончить со всем этим раз и навсегда.
— Покончить?.. — выдыхает Норман, и его глаза вспыхивают от гнева. Он обращается ко мне: — Вы мне солгали!
— Нет, всего лишь не сказал всего, — говорю я, зло щурясь. — Прямо как вы… Почти как вы.
— О чем вы? — хлопает ресницами Фицрой.
— Не надо, Норман, — говорит Джери, слабо усмехаясь. — Здесь все всё знают. О тебе, обо мне… о нас с тобой и том, что между нами было.
— Так вы, — говорит он мне, — вы что, поверили ему? Ему?
— Да, — киваю я… и Норман разражается смехом. — Я сказал что-то смешное?
— Невероятно, — фыркает Норман и смотрит на меня сочувственно. — Я же говорил, не верьте ни единому его слову. Он — профессиональный манипулятор. Вы даже не представляете, что он может…
— Я все ещё здесь, Норман, — перебивает Джери, глядя куда-то в потолок. — Если ты не забыл.
— О, поверь, — ощетинивается Фицрой, — о тебе я никогда не забуду. Мне до сих пор снятся кошмары…
— О чем? — спрашивает Джери, посмотрев ему в глаза. — О чем, Норман? Что такого я сделал, что ты никак не можешь выкинуть из головы?
— Ты издеваешься? — ахает Фицрой, оглядывается на нас, как бы говоря всем своим видом: «Что за лжец!», а после шипит: — Ты сломал мне жизнь! Ты навсегда меня исказил, испоганил, сломил и!..
— Да, да, да, — закатываю я глаза. — Ты несчастный, побитый жизнью агнец, мы в курсе.
— Да вы ещё смеете смеяться?!..
— Мистер Фицрой, — вмешивается Ранг. — Позвольте кое-что вам показать.
С этими словами он сует под нос мужчине те самые листы, что не так давно читал. Я быстренько пробегаю их глазами и понимаю, что это показания каких-то людей… и, судя по оторопевшему Фицрою, даны они далеко не в его защиту. Норман хмурит брови.
— Это все его дружки, — холодно заявляет он. — Профессора, администрация… Они не хотели, чтобы пострадал репутация колледжа. Им было выгодно его обелить.
— Как вам угодно, — спокойно говорит Ранг и достает мобильный телефон. — А теперь, будьте добры, прослушайте ещё и это.
Ранг нажимает кнопку проигрывания. Следующие минут сорок мы слушаем аудиодорожку, состоящую из скомпилированных аудиозаписей. Массивную долю из них составляет наш разговор с мистером Флетчером, но попадаются и другие голоса. В частности, голос некоего лейтенанта Вернона и — того самого! — капитана Монтеро. Записи первого недавние, второго — уже относительно старые, однако оба они озвучивают весьма занятные вещи. Резковатый тенор четко и ясно перечисляет все неточности в проведенном расследовании. Глубокий хрипловатый бас с характерным акцентом прямо заявляет о подтасовке и извращении фактов, ошибках в проведении следствия и уверенно утверждает, что «эти bastardos не остановятся ни перед чем, чтобы склонить суд на свою сторону». Однако самое занятное даже не в этом.
На последней дорожке лицо у Нормана становится похоже на отштукатуренную маску, глаза стекленеют. Морщинки у рта обозначаются резче.
— Это… это чушь! — заявляет он. — Всё от начала и до конца!
— Даже твои слова? — с прищуром спрашиваю я. — На последней записи твой голос.
— Я… Я… — хватает ртом воздух Норман. — Я был не в себе! Я был напуган и не понимал, что говорю! Я опасался расплаты со стороны его, — он кивает на Джери, — дружков и…
— Как это связано с фразой: «Он всегда был чересчур строптивым. Мне постоянно приходилось его уламывать.»? — цежу я. — Как-то не похоже, чтобы человек, который ее говорит, чем-то напуган или чего-то опасается.
— Я же говорю, я был не в себе! — раздраженно, даже как-то обиженно заявляет Норман. — Я тогда много чего наговорил. Но не все из этого правда…
— Тут не поспоришь, — хмыкает Джери.
— А тебе бы помалкивать, Уолл, — ледяным тоном рявкает Фицрой. — Ты все ещё под топором палача! Даже все эти… доказательства, — он фыркает, — не меняют того факта, что ты мерзкий, злобный растлитель, тиран и…
— Довольно, мистер Фицрой, — твердо обрывает его Джери, и в его голосе проскальзывает что-то от того самого лучшего преподавателя Шаттенбергского колледжа. — Ваши гиперэмоциональность и нарочитая претенциозность набили мне оскомину ещё в те годы, когда я любил вас…
— Любил?! — вопит Фицрой. — Ты?! Да когда вообще?!..
— Тихо, я сказал, — низко осекает Джери. — Тут нет камер, Норман. Нет полисменов с планшетами для допросов, нет продажных шкур-журналистов, заглядывающих тебе в рот… Без обид, мой мальчик.
— Ничего, — мотаю я головой.
— Мой мальчик? — изумляется Норман, и я понимаю, что когда-то это было его прозвище.
— Здесь нет никого, перед кем тебе нужно притворяться, — продолжает Джери. — А потому — в кои-то веки! — будь честен.
Норман Фицрой как будто не слушает его. Его большие круглые глаза с жадностью вампира и тщательностью следователя осматривают меня с ног до головы. Его губы приоткрыты, его руки сжаты в кулаках. Его грудь ходит ходуном. На его щеках из-под толстого слоя пудры и тоника начинает пробиваться алый румянец.
— Ты никогда не любил меня, — цедит Норман, все ещё глядя на меня. — Я был тебе нужен, чтобы тешить свое гнилое раздутое эго. Ты с самого начала использовал меня…
— Не помню такого, — хмурюсь я.
— …Я был умен, молод и хорош собой, — будто не услышав, твердит Норман. — Я был одним из лучших учеников колледжа. Только такой имел право быть рядом с тобой, не так ли?
— Нет, — мотает головой Джери. — Мне всегда было на это плевать. Ты был мне просто очень дорог… несмотря на всю ту боль, что ты причинил мне.
— Боль?! — изумляется Норман. — Когда я причинял тебе боль?!
— Часто, — отвечает Джери. — Очень часто. Ты заламывал мне руки до хруста сухожилий, не помнишь? Хлестал своими чертовыми плетками до крови. Смыкал руки на моем горле… Однажды даже чуть не задушил меня насмерть. Ты, помнится, за это оплатил мне вечер в опере… Ты уверял, что это вышло случайно, что ты этого не хотел.
