Я вытираю его мягкой тряпочкой, убираю за ним, кормлю с ложечки и пою по глотку. Я даю ему таблетки, когда он в сознании, и делаю инъекции, когда он в беспамятстве. Я даю ему много теплой воды, укрываю лишним одеялом, когда его охватывает озноб, и обтираю прохладным гелем, когда его мучает жар. Я держу его за руку и шепчу ерунду, которую он все равно не слышит. Я редко ем, ещё реже сплю. Мне плевать. Я почти не отхожу от его кровати.
Это дает свои плоды. С каждым днем ему все лучше: пот перестает течь так обильно, жара приходит все реже и хрипы перестают быть такими оглушительными. Горячка сходит на нет. Джери все больше спит — спокойным глубоким сном. В такие моменты я не могу на него наглядеться. Осознание этого бьет под дых и по позвоночнику пробирается в мозг. Поселяется там и запускает цепочку мыслей, которые с каждым днем, с каждым часом становятся все четче и яснее. Они давят, скручивают и утверждают. Так нагло заявляют то, что я тщусь отрицать, что у меня дух захватывает.
Я перестаю бороться на пятый день. Когда Джери засыпает вновь, я медленно, с предельной осторожностью кладу тяжелую голову ему на плечо. Я смотрю на него, пока тьма не окунает меня в свои ласковые глубины.
Я просыпаюсь, кажется, миг спустя. Джери пытается встать. Я хватаю его за руки и мягко пытаюсь опустить на кровать, бормоча какую-то чушь. Я все ещё не до конца проснулся, а потому не сразу понимаю, что он что-то говорит.
— Пусти! — надрывно молит Джери. — Пусти меня! Пусти!.. Он придет!.. Я должен быть там!.. Он придет!.. Он заберет!.. Заберет!..
— Нет, нет, никогда, — бормочу я, сам не понимая что. — Я не позволю.
— Он подлый!.. Он хитрый!.. Он умный!.. Он!.. — стонет старик, все пытаясь встать. — Пусти меня! Пусти! Пусти!.. Я должен не дать!.. Я должен не позволить!.. Ах!..
— Тише, — шепчу я, укладывая его обратно на подушки. — Я не дам ему. Я не позволю ему. Тебе нечего бояться, слышишь? Я с тобой. Я с тобой.
Его блестящие от лихорадки глаза впиваются в меня с такой надеждой и мольбой, что ноет сердце. Я пропускаю его мягкие тонкие волосы через пальцы и целую влажный лоб. Я обнимаю его голову. Он шмыгает носом.
— Он не должен забрать… — неслышно выдыхает Джери.
— Я не позволю, — как можно тверже говорю я. — Обещаю, Джери. Обещаю.
Джери судорожно вздыхает… и кивает. Он затихает и закрывает глаза. Его дыхание щекочет мне подбородок. Жилка на его виске мерно бьется под моей щекой. Мое сердце заполошно бьется в груди.
Но мозг, бесчувственная тварь, впитывает новую информацию, как губка.
Неделя перед началом нового года выдается… волшебной. Я описываю ее именно так — иначе не могу. Каждый день, каждый час, каждая минута кажутся мне все лучше и светлее предыдущих.
Утро вторника я встречаю с Джери, который встал, чтобы заварить мне чай. Встал. Сам. Чтобы заварить чай. МНЕ! Сказать, что я охренел — не сказать, блять, ничего. В понедельник ему и правда стало намного лучше — он даже смог сесть нормально. Но встать и пойти… Я начинаю было кудахтать, но Джери моментально меня осаживает. Одним, блин, взглядом. Нет, все-таки глаза и брови у него просто созданы для того, чтобы… вот так вот смотреть.
За завтраком он осторожно расспрашивает меня о том, что происходило за то время, пока он болел. По ходу разговора, я понимаю, что его больше всего интересует, не приближался ли кто к его халупе. Я честно говорю, что не видел, и он как будто успокаивается. Но я все же замечаю, что он то и дело поглядывает в сторону своего дома. Я стараюсь не обращать на это внимание.
Ближе к обеду я вижу, что он устает. Я предлагаю ему посмотреть фильмы, и он не отказывается… хотя и особого энтузиазма в его голосе я не слышу. Я врубаю «За пригоршню долларов», любимый фильм детства. Едва на экране появляются логотипы компаний, Джери озадачено хмурится. Когда на весь экран выходит название, его брови ползут вверх. Старик косится на меня. Я мило ему улыбаюсь. После мы смотрим «Однажды на Диком западе», «На несколько долларов больше», «Криминальное чтиво» и новенький «Однажды… в Голливуде». Все это веселье затягивается до вечера. В коротких перерывах мы едим и бегаем по очереди в ванну, а я даю Джери лекарства.
Заканчиваем мы фильмом «Последний из могикан», после которого мне становится нестерпимо грустно. Уже в сотый раз. Я опускаю голову… и случайно натыкаюсь виском на плечо Джери. Замираю. Джери смотрит, как ползут титры по экрану. Он выглядит задумчивым. Я осторожно отлипаю от его плеча. Укладываю его на своей кровати, полностью игнорируя возмущенные слова и хмурые взгляды. Ему нужен нормальный отдых на нормальной кровати. А я потерплю, молодой пока.
На следующий день он сам моется в ванне, и мы слушаем старые пластинки «Led Zeppelin» до самого полудня. Потом Джери ложится отдыхать, а я звоню Рону — назначаю примерный день «оплаты». Затем сажусь за работу — деньги постепенно подходят к концу, а кушать все-таки хочется. Делаю важный звонок. Выпаливаю все как на духу. Дэльфи не удивлена и немного обижена, что я ей этого сразу не сказал — она волновалась. Я разрешаю ей врезать мне, когда встретимся, и мы миримся.
Несмотря на то, что разговор я заканчиваю на веселой ноте, на душе у меня гадко. Я не продвинулся ни на шаг, и меня посещает крайне неприятное чувство, что все. Я достиг тупика, и дальше дороги нет. Я пережидаю короткий миг интоксикации всякими дрянными мыслями и глубоко вздыхаю. Нет, нельзя отчаиваться. Я просто… что-то упускаю. Какая-то мелкая деталь мной утеряна, пропущена. Просто нужно поднапрячься получше.
Но не сейчас. Не на этой неделе точно. Я решительно отбрасываю папки, слыша внизу грохот посуды и ругань. Джери проснулся под вечер и умудрился, пока я работал, перевернуть все мои кастрюли. Причем виноватым он выставляет меня: «Кто так посуду в шкаф складывает?!» Мы цапаемся и расходимся по углам… чтобы ближе к полуночи встретиться у холодильника и помириться.
Следующие несколько дней, вплоть до Рождества, я навожу порядок в моей дыре. Как оказывается, у меня в доме стоит тот ещё бедлам. Джери терпеливо указывает мне на все «несовершенства» моего уютного гнезда. Тут не помыто, тут что-то валяется, тут как-то криво… Я со скоростью электровеника сметаю всю грязь, смываю все пятна и расставляю нормально все, что не так лежит, стоит или висит. Мне отчего-то хочется, чтобы этот Новый год и Рождество были встречены мной в чистоте. Мной и… Джери.
Только на второй день уборки я смиряюсь с мыслью, что я делаю все это для того, чтобы Джери понравилось. Ну или хотя бы, чтобы ему было удобно.
========== Часть 4 ==========
В пятницу, прямо накануне Рождества, я упахываюсь так, что под конец дня едва могу ходить. Зато теперь все чисто… насколько только может быть чисто в старом пыльном домишке с клубками мышей, которые шагают чуть ли не строями под потрескавшимися досками.
На кухонный стул я просто падаю, с трудом переводя дыхание. Джери появляется в дверном проеме, ведущем в ванную. У него влажные борода и волосы. Он все ещё носит свою старую одежду, но только теперь тщательно вымытую и выглаженную. Я заказал ему комплект одежды в электронном магазине, но об этом — цык! Ни слова. Будет подарок от меня на Новый год.
Мой старик смотрит на меня с пару мгновений. Ухмыляется, подходит… и ерошит мои волосы, воркуя: «Труженик ты мой». В этот вечер он готовит мне ужин, и сказать, что я счастлив, это сильно преуменьшить. Такого вкусного плова я не ел уже очень и очень давно. С мясными рулетиками, начинёнными сыром, луком и укропом, холодным томатным соком и черным молотым перцем просто… М-м-м-м! Ням-ням!
Джери с улыбкой смотрит, как я уминаю его чудо кулинарного искусства. Его синие глаза блестят, но это здоровый блеск, довольный и живой.
Вечером мы ложимся на диван. Джери предлагает посмотреть фильм, но я морщу нос. Мне хочется просто поваляться. Я уставший, сытый и влюбленный. Чего ещё я могу желать, кроме спокойного отдыха с любимым? Я прошу его поболтать со мной, и он соглашается. Мы вяло перекидываемся фразами, когда слышим громкий стук в дверь.
