Доктор Чертер бьет по столу раскрытыми ладонями и нависает надо мной. Я дергаюсь, но его ледяной взгляд встречаю смело. Он шипит мне в лицо:

— Что, сопляк, строишь из себя героя? Крутого? Думаешь, я похвалить тебя должен? Приехал неведома откуда, пожил пару месяцев…

— Почти пять, — вставляю я холодно.

— …и решил, что совсем свой, — сузил удивительно голубые глаза доктор. — Я тебя насквозь вижу, мальчишка. Я таких, как ты, повидал достаточно. Не думай, что ты меня провел. Из какого ты клоповника? ЗБиО? СПнС?

— Чего? — хмурюсь я. — Мужик, ты что, чокнулся?

— Не смей! — рычит доктор, его лицо краснеет, отчего его голова становится похожа на один большой гранат. — Не смей мне тут!.. Я все знаю о ваших фокусах! Помогли двум-трем несчастным в захолустьях, заполнили свои сраные дневники и укатили в закат! А нуждающиеся как-нибудь сами… Где ты был лет десять назад?! Двадцать?!

— Десять — в школу ходил, — заявляю я. — Двадцать — мамкину грудь сосал. Не до нуждающихся было, знаете ли.

— Я так и думал, — ухмыляется доктор, и эта его ухмылка становится последней каплей.

Я встаю. Я сам по себе не очень-то высокий, но над Чертером возвышаюсь на добрых полфута. Я вскидываю подбородок.

— А вы, господин доктор, святой, как я понимаю? — выпаливаю я. — Взятки не берете, лишние деньги в карман не прибираете…

— Да как ты смеешь, — ахает доктор.

— …и не сдираете кучу бабла за всякую хуйню. Ложишься в больницу, а сам молишься, чтобы не вышел живым. Иначе, и за всю жизнь не расплатишься с вами, деньгососами в белых халатах.

— Да ты!.. Да как ты!.. — задыхается доктор. — Ах, ты… малолетний говнюк!

Он сжимает руки в кулаки. Я напрягаюсь всем телом, готовый отразить его удар… но тут из гостиной раздается надрывный кашель. На меня будто выливают ушат холодной воды. Отпихнув Чертера, я кидаюсь к старику.

Когда я добегаю до него, кашель уже обрывается. Старик брезгливо отплевывается. Я хватаю тряпочку и вытираю ему губы и бороду. Его грудь раскрыта, и я прикрываю её легким покрывалом, чтобы он и не перегрелся, и не замерз. Я даю ему теплую воду, чтобы смочить сухое горло. Я шепчу всякую чепуху, которую зарекся ему говорить. Я напуган до чертей и пристыжен — я о нем забыл. Проклятье мне на голову и другие части! Я!..

Его слабая влажная ладонь сжимает мою. Уголки губ приподняты.

— Тише, мальчик, — шепчет он почти неслышно. — Не спеши.

— Кайл, — тоненько говорю я и только тут понимаю, что глажу его по голове и рука у меня мелко дрожит. — Меня Кайл зовут.

Старик смотрит на меня своими синими глазами. Темные, глубокие, с мелкими серыми крапинками, сейчас они покрасневшие, влажные… но открытые. Он видит меня, говорит со мной… он жив. Пока что жив, но… У меня к горлу подступает крик. Я мотаю головой.

— Джери, — вырывается изо рта старика призрачным свистящим шепотом.

Он закашливается. Я успокаиваю его, посильнее подтыкиваю одеяло. Приступ отбирает у него последние силы. Старик закрывает глаза и глубоко вздыхает, засыпая. Я на автомате целую его руку. Оборачиваюсь… и встречаюсь с широко распахнутыми ярко-голубыми глазами.

Между нами повисает пауза. Чертер смотрит на меня, я смотрю на него. Доктор прочищает горло, я сглатываю.

— Кхм… Я могу вам… сделать скидку, — наконец, говорит доктор, сложив руки на груди.

— Какую? — с подозрением щурюсь я.

— Стопроцентную, — серьезно отвечает доктор. — За сеанс. И девяностопроцентную — за уколы. За пятьсот отдам.

Я смотрю на него во все глаза. Лицо бледное, глаза усталые. Щеки пообвисли после вспышки гнева. Ну не дать не взять старый сторожевой пес. Хороший сторожевой пес, верный и справедливый.

— Может, чаю? — хрипло предлагаю я.

Он тоже смотрит на меня. Криво улыбается и кивает.

За чашкой чая с лимоном и пачкой зефира все встает на свои места. Старый доктор, как оказывается, решил, что я из каких-то местных «гнилых» организаций, работающих в рамках программы соцзащиты. А так как все эти организации — «рассадники коррупции, лицемерия и обмана», его отношение ко мне с ходу было, мягко говоря, не самым хорошим. Я ещё и добрался до него через «третьих лиц», что ещё больше его разозлило: «Эти продуманные говнюки часто так делают, чтобы не светиться лишний раз».

Я рассказал ему как все было на самом деле, опустив лишь некоторые, слишком личные моменты. Патрик попросил у меня прощения за поспешные выводы… а я у него — за излишне резкие высказывание. По ходу разговора я заметил, что штаны у него потертые, часы побитые, а рубашка с дырками, которые с грехом пополам прикрывал врачебный халат.

Я был рад принять его извинения, а вот он мои… не очень. Потрудившись, я выбил у него признания, почему.

— Половина этого сраного города уверена, что я на золотых горах сплю, — угрюмо бурчит Патрик, прихлебывая чай. — А другая половина — смотрит, как на вшивую псину. Я так устал от всего этого дерьма, что описать невозможно. Простите уж.

— Ничего, я понимаю, — смущенно улыбаюсь я. — Теперь понимаю. Извините ещё раз, но уж больно крепки некоторые стереотипы.

Патрик смачно сплёвывает, и я улыбаюсь. Я наливаю нам ещё по одной кружке: пьет доктор будь здоров. Я немного мнусь, но все-таки спрашиваю:

— Так он… настолько плох?

— Плох, — после паузы говорит Чертер. — Но не настолько. Я… признаюсь, хотел вас напугать. Чтобы вы ушли.

— А дальше что? — хмурюсь я.

— Сам бы его вылечил, — просто отвечает доктор. — Семьи у меня нет. Дом этот вечно в статусе «полузаброшен», на вызовы я езжу сам — машины скорой помощи у нас нет. Если бы уж так нужна была бы помощь, у меня есть Рон. Справился бы как-нибудь.

— Спасибо, — серьезно говорю я. — А теперь?

— Дам вам рецепт, лекарства, уколы… Напишу, как что делать, — пожимает доктор плечами. — Стандартная процедура. Будете за ним следить и все добросовестно выполнять — оклемается. На вид он… крепкий.

— Вы его раньше не лечили?

— И даже вживую никогда не видел, — кивает Патрик. — Это о многом говорит. Старик… хотя какой он к черту старик? Он меня всего на два года старше… Если не врет, конечно.

— А вам сколько?

— Пятьдесят два, — отвечает Чертер и ухмыляется, видя мои глаза. — Что? Не похож?

— Вы — да, он — нет, — после паузы бурчу я.

— Образ жизни сказывается, — хмыкает доктор, хлопнув себя по круглому животу. — У него и со спиной проблемы, говоришь?

— Он горбится, хотя сам высокий, — киваю я. — И хромает сильно.

— Хм-м-м. Интересно, — тянет доктор.

Я быстро понимаю намек, сажусь чуть повыше и поровнее.

— Доктор Чертер, можно записаться к вам на прием?

— Причина? — поднимает он кустистую бровь.

— Полный осмотр, — говорю я. — Ваш профиль?

— В целом да. Теперь да, — усмехается Патрик. — Вот, что значит, быть единственным доступным доктором в радиусе нескольких десятков километров.

— Так это ответ?

— Да.

— Круто! А… когда?

— После Рождества, — подумав, отвечает доктор. — Ко мне племянники намылились на праздники. Ближе к концу января я в вашем распоряжении.

— А сколько это будет стоить? — невинно спрашиваю я.

Доктор Чертер корчит угрюмое лицо.

— Посмотрим, какое у меня будет настроение, — сварливо отвечает он.

Я провожаю доктора до двери. Я предлагаю дойти с ним до развилки, но он рявкает, что и без меня разберется. Я уступаю.

Дверь захлопывается за ним, оставляя меня в темноте прихожей. Сон старика… Джери… неспокоен. Он тяжело, с хрипами дышит. Глаза бегают под веками. Я сажусь рядом с ним, беру его слабую ладонь.

Прикрываю глаза и наконец-то позволяю себе всхлипнуть раз-другой.

Следующая неделя длится бесконечно долго. Джери мечется в лихорадке. Пот течет с него рекой, — холодный, липкий пот. Его бьет постоянная дрожь, и хрипы вырываются из легких вместе со склизкой желтой мокротой. Закрытые глаза слезятся, и тонкие ресницы склеиваются стрелочками. Джери бормочет что-то в бреду, но что именно, я не в силах понять.