Нынешний король не только никогда не стоял на пути у развития науки и прогресса, но и по мере сил способствовал ему. Однако даже самый распоследний школяр в Третогоре или Оксенфурте знал, что любое исследование, любой ученый труд так или иначе оценивался Ложей Чародеек. А у этой славной организации имелся собственный взгляд на научную этику. И рассуждения о запретных областях магии в их рамки совершенно точно не вписывались.
Тем не менее, сокрытое и запрещенное знание неизменно вызывало интерес, пусть исключительно теоретический, но Иорвет догадывался, что любой из тех теоретиков, с которыми ему пришлось пообщаться за последнее время, дорого готов был заплатить за возможность хоть разок применить свои знания на практике. Но — к счастью для них самих, и к несчастью — для Иорвета — собственная жизнь оказывалась дороже.
После сомнительного успеха в Вызиме и Оксенфурте эльф, как и намеревался, отправился в Бан Ард. По сути, магическая школа мало чем отличалась от любого другого учебного заведения на Континенте — различия стирались особенно из-за того факта, что ректорессами в крупнейших Университетах служили чародейки Ложи.
После Зимней войны, во время которой Бан Ард из уважаемой магической школы превратился в место тренировок шпионов и убийц, в заведении произошли серьезные перемены. От прежних времен — и славных, и не очень — остались, казалось, только внешние стены, внутренняя же структура школы была полностью изменена. Согласно Мариборскому соглашению, управление Бан Ардом полностью переходило в руки тогдашней королевы Редании, и это был совершенно беспрецедентный случай. До сих пор маги едва ли позволяли государственным деятелям вмешиваться в свои дела, но, столкнувшись с угрозой полной ликвидации Бан Арда, они вынуждены были пойти на уступки. Сменился весь состав преподавателей, Ректор был назначен из числа верных короне чародеев, и учебные планы утверждались лично правительницей — хоть Иорвет и подозревал, что Адда в свое время не прочла ни строчки из того, что ей присылали на заверение. Делами школы занималась Филиппа — и в этом не было никаких сомнений.
Именно она, по всей видимости, и придумала глупое правило, касавшееся Закрытого хранилища школы. Во время войны главной опасностью оказалось вовсе не то, сколько боевых магов-недоучек покинуло стены Бан Арда, чтобы чинить диверсии и совершать покушения. Хуже всего могло стать то, что захватчики получили бы доступ к богатой магической библиотеке, которую адепты школы собирали веками. К счастью, у Саскии, мечтавшей завершить войну в кратчайшие сроки, не хватило ни времени, ни дальновидности, чтобы использовать этот драгоценный ресурс. И, когда война была окончена, а Бан Ард вновь открыл свои двери для юных студентов, Филиппа позаботилась о том, чтобы даже самым преданным ей чародеям приходилось спрашивать разрешения, чтобы прочесть особенно мудреные книги.
И, как бы Иорвет ни бился, как бы сильно ни размахивал письмом с подписью и печатью короля Виктора, его в Закрытое хранилище так и не пустили. И, разумеется, в этом чувствовалась рука мстительной злопамятной Совы. Филиппа — эльф на это очень надеялся — понятия не имела, зачем ее старому знакомому понадобился доступ к книгам, которые даже не входили в зону его прежних научных интересов. Но даже знай она о страшном договоре и о том, что от визита в Хранилище могла зависеть иорветова жизнь, Эйльхарт поступила бы точно так же. И плевать ей было и на уговоры Виктора, и на то, что со времен Вергенской битвы прошло уже несколько десятилетий, а Иорвет с тех пор стал совершенно новым эльфом. С этим оставалось только смириться.
О смирении, надо сказать, за последнее время Иорвет узнал гораздо больше, чем когда-либо хотел. Потерпев несколько неудач и понимая, что отпущенное ему время неумолимо таяло, он все чаще стал ловить себя на мысли, что стоило все бросить, вернуться домой и провести оставшиеся месяцы в покое и любви — постараться подготовить Айру к неминуемой разлуке, посвятить больше времени вернувшемуся из изгнания Иану, прочесть книги, которые давно откладывал на потом, завершить дела, до которых до сих пор просто не доходили руки, и, конечно, постараться сделать так, чтобы Вернон не отправился вслед за своим эльфом в небытие.
Последнее было задачей почти невыполнимой. Настолько, что Иорвет даже не пытался начинать разговор на эту тему со своим человеком. Тот — упрямый и преданный, как всегда — все для себя решил. Вернон отчаянно ухватился за единственную призрачную возможность спасти любимого, но Иорвет надеялся, что до страшной игры, в которую человек собирался ввязаться, дело так и не дойдет. Эльф бросил дурную привычку сбегать от Вернона много лет назад, но нынешние обстоятельства буквально вынуждали его взяться за старое. Именно поэтому Иорвет старался поменьше общаться с супругом, пока шли его поиски, хоть в этом и было мало смысла. Но оставалась надежда, что, подойдя к последней черте, Вернон поймет, что, кроме Иорвета, в его жизни оставалось еще достаточно смысла, чтобы пройти до конца хотя бы оставшийся короткий человеческий путь.
И обстоятельства явно были здесь на стороне эльфа. Супруг, занятый только баронскими и семейными делами, ни за что не отступился бы от своей идеи отдать жизнь за любимого. Но теперь Вернон оказался снова втянут в хитрую политическую игру. В его помощи нуждалась уже не только любимая названная дочь, ожидавшая очередного ребенка, но та, что Вернон любил гораздо дольше, чем Иорвета. Темерия снова призывала верного патриота Роше под свои знамена, на этот раз предлагала овладеть собой целиком, править не на сомнительной позиции регента, но с настоящей короной на голове. И если этого оказалось бы недостаточно, Иорвет надеялся, что страх за судьбы их непутевых сыновей мог заставить Вернона передумать.
Эльф ничуть не преувеличивал, когда говорил, что их младшенький был совершенно не приспособлен к самостоятельной жизни. Айра с самого рождения рос, как садовая роза, прихотливая и хрупкая. Жажда приключений, умение командовать горсткой мальчишек и спящие в сыне магические способности Истока вовсе не делали из него взрослого и сколько-нибудь готового к жизненным трудностям эльфа. Порой Иорвету начинало даже казаться, что он сам допустил это, невольно предполагая, что Айра окажется той ниточкой, что удержит Вернона от неминуемого падения в пропасть. Мальчику нужен был отец — не обреченный Иорвет, не безразличный к нему Иан — но тот, кто никогда бы его не предал и не оставил. И Вернон подходил для этого, как нельзя лучше.
Все эти размышления — неприятные, отчаянно глупые и иногда казавшиеся совершенно бесполезными — преследовали Иорвета по пятам. Время от времени его с головой захлестывал страх — не за тех, кого ему суждено было навсегда покинуть, но за самого себя.
За долгие десятилетия, прошедшие с того дня, когда юный эльф Иорвет, поверивший в идею-пустышку, встал под знамена Аэлиренн, он не раз и не два сталкивался лицом к лицу со смертью, и каждый раз обманывал ее. Он должен был погибнуть еще в тот момент, когда его сородичи сложили головы под знаменем Шаэрраведда, а их предводительницу казнили за мятеж. Смерть ждала Иорвета в тени лесных ветвей, из-за которых он, убежденный в своей правоте борец за эльфскую свободу, целился из лука в проезжавших по большаку солдат и обозы. Его должны были убить под Бренной или насмерть замучить в застенках Дракенборга. Сам Вернон Роше, тогда не знавший даже имени своего врага, должен был уничтожить его собственными руками, и он же должен был выгнать из своей пещеры раненного больного Иорвета, вновь обреченного на смерть. Она — жестокая и упорная — следовала за ним по пятам столько лет, что эльф просто перестал ее бояться. Он обрел новый смысл, ради которого хотелось не сложить голову, а жить дальше, но даже это не пробудило старый страх. Иорвет был готов к смерти — но то, что должен был сделать с ним Господин Зеркало, было вовсе не смертью.
Даже посвятив себя науке, прочитавший великое множество ученых трудов — философских и богословских — эльф ни разу не встретил концепцию загробной жизни, которая показалась бы ему достаточно убедительной и правдоподобной. И его сородичи, и люди верили в полнейшую ерунду, и всякому, конечно, хотелось считать, что, умерев, он не перестанет существовать, а усядется за столом с предками, перенесется в прекрасный сад наслаждений или переродится в новом теле. Все эти теории, пусть нелепые и печальные в своей глупой надежде, было очень соблазнительными. Иорвету и самому хотелось верить, что, умерев, он воссоединится с теми, кого любил при жизни, что обещание быть со своим человеком и за гранью смерти можно будет сдержать. Но действительно принять одну из этих идей у Иорвета так и не вышло — Гюнтер же собирался обрубить даже робкие надежды на корню.
