Конечно, дело было не в хрупкости безрассудного плана — Иан не верил, что кому-то при дворе Леи могло прийти в голову, что на бал явился сам покойный Император Фергус, если у людей в Нильфгаарде после его побега и оставались сомнения в его скоропостижной кончине, за неполные пятнадцать лет они наверняка развеялись, и Гусик стал фигурой легендарной, но совершенно точно мертвой. Иан не хотел отпускать мужа на праздник по простой и очень глупой и несправедливой причине — он боялся, что, погрузившись в знакомую атмосферу, тот вовсе не захочет возвращаться обратно.

Их привычный уклад разрушился, стоило Иану и Фергусу покинуть Скеллиге. До этого момента в их жизни все было понятно и четко — эльф просыпался каждое утро, зная, что обнаружит своего мужа спящим в постели рядом с собой. Он был уверен, что, вернувшись от постели очередного хворого островитянина или роженицы, найдет Гусика на берегу перед их домом, на поляне в ближайшем лесу или на скале, с которой открывался вид на море. Фергус был той постоянной, что придавала однообразной и тусклой жизни Иана-Иоанны смысл — он стремился вернуться, уверенный, что, даже после невыносимо тяжелого дня, в течение которого могло произойти что угодно, вплоть до смерти очередного пациента, эльфа ждали теплые объятия мужа и неизменно правильные мудрые слова, способные успокоить его и убедить, что все случившееся — лишь кочка на дороге.

Они были одни на виду у всех — и оставались вместе. Никто не смел вторгнуться в их совместную прочную гармонию, чужим в ней просто не было места. Но, вернувшись на Континент, Иан с каждым днем все сильнее чувствовал, как Гусик отдалялся от него.

С проклятьем, заставлявшим мужа иногда впадать в бешенство, высказывать ужасные, жестокие, но зачастую вполне справедливые вещи, можно было смириться. Иан не был до конца уверен, но надеялся, что рано или поздно не он сам, так Лита найдет способ снять заклятье. Но иные чары — совсем не такие темные, но оттого не менее опасные — захватывали Гусика крепче. Вернувшись домой, Фергус обнаружил, что посеянные им семена дали богатые всходы — после его ухода мир изменился, и всем оставшимся приходилось все эти годы справляться с последствиями его решения. Но никто из них не держал на Гусика зла. Больше того — они тосковали по нему, и готовы были не просто принять его назад, но и делали это с радостью и благодарностью. Словно, дав всем возможность соскучиться по себе, Фергус показал, как сильно был на самом деле необходим всем этим людям.

Иан ловил себя на глубокой, несправедливой, но необоримой ревности к каждому, с кем Гусик общался последние пару недель. Даже Лита, сперва взбешенная его возвращением, казалось, полностью простила брата и готова была помогать. Но больше всего задевала Иана вдруг возникшая совершенно на пустом месте и крепнувшая с каждым днем связь Фергуса с Леей.

Девчонка приходила к отцу почти каждый день, проводила с ним пару часов, и в это время никто не смел врываться в их уединение, мешать им узнавать друг друга за неторопливой обстоятельной беседой. Поначалу Иан терпел — вечерами выслушивал разглагольствования супруга о том, какая Лея получилась умная, красивая и талантливая, как Империи повезло с такой правительницей, как Эмгыр, отринув прежние методы воспитания, смог вырастить из нее настоящего лидера, настоящую Императрицу.

Позже, когда Фергус с дочерью стали засиживаться дольше, словно у хваленой Императрицы не было других дел, Иан решился на то, что могло показаться подлостью, но он мысленно оправдывал себя, убеждал свою совесть, что своими действиями не причиняет никому вреда. Когда отец и дочь запирались в библиотеке, эльф проникал в соседнее помещение — крохотную комнатушку, полную книг, которым не хватило места на высоких полках — и, произнеся заклинание, прижимал руку к стене и слушал, о чем разговаривали Фергус и Лея.

Беседы их не отличались особым разнообразием и увлекательностью — говорили в основном о политике. Но Гусик бросался в эти скучные дискуссии с таким жаром, что становилось понятно — за годы затворничества на Скеллиге он успел страшно истосковаться по подобным разговорам. Его учили править Империей, в его голову вдалбливали все эти законы тонких государственных взаимодействий, и умение разбираться в них превратилось в часть его натуры. Но на островах поговорить о судьбах Нильфгаарда, независимости Темерии, притязаниях Редании и всем в таком роде было просто не с кем. И теперь беседы эти связывали Гусика с Леей, прошедшей точно такую же подготовку, еще сильнее.

В отчаянной попытке не отдалиться от мужа окончательно, Иан даже попытался, улучив момент, поговорить о политике с папой. Вернон Роше презирал все эти хитросплетения, но за долгие годы, прошедшие с его регентства, волей-неволей научился в них неплохо разбираться. Однако особой охоты разглагольствовать на пространные темы с сыном, который, в свою очередь, никогда в это не погружался, папа не выказал.

Иан вообще все чаще замечал, что родители старались держаться от него подальше. Словно обособились, насторожившись, притаились и наблюдали. Эльф склонен был считать, что виной тому было известие об Айре, и порой даже едва сдерживался, чтобы не заявить отцу, что эта некрасивая правда ничуть его не волновала. Айра был замечательным мальчишкой — веселым, беззаботным и смышленым, но отеческих чувств к нему Иан совершенно не испытывал. С ним было интересно проводить время, давать советы и рассказывать о былых временах, но не более того. Юноша оказался тем самым младшим братом, появления которого эльф никогда не жаждал, но к которому был готов — родителям не хватало объекта безоглядной любви, особенно после побега старшего сына, и они нашли его в Айре, откуда бы тот ни взялся. Иан был в состоянии принять и полюбить его, разделить с ним родительскую любовь, но дарить ему нечто подобное — нет.

Может быть, в отместку Гусику, и стоило присмотреться к младшему повнимательней, разбудить в себе какие-то инстинкты — ведь там, на Скеллиге, Иан действительно хотел завести собственного ребенка. Но Айра был самостоятельным сложившимся юношей, пусть немного ребячливым и безответственным, но воспитывать и наставлять его было поздновато. Да старший и не чувствовал желания вмешиваться в этот процесс, начатый и продолжаемый его родителями. Айра был их сыном, и, внеси кто-то кардинальные изменения в эту картину мира, для младшего подобное откровение могло принести больше вреда, чем пользы. Все были в этой схеме на своих местах, и Иан не готов был с этим бороться.

Гусику в этом плане повезло гораздо больше — Лея никогда не знала настоящей родительской нежности и заботы. Ее воспитанием занимался строгий бескомпромиссный дед, от тирании которого, в том числе, бежали все его дети, начиная с Цири. О тетке и дядьях Лея тоже рассказывала Гусику, а Иан подслушивал.

Лита, супротив его воли, занялась ненавистным в Нильфгаарде ремеслом чародейки. Риэр мечтал стать ведьмаком, а все знали, как Эмгыр относился к представителям этого цеха. Самый младший, умница-Мэнно, занялся торговыми делами матери, и совсем не интересовался вопросами государственной власти. А старший сын бывшего Императора так и вовсе уехал от него за море и провел в изгнании четырнадцать лет. У Леи такого выбора не было. Родная мать с годами стала ее главной политической конкуренткой. Своего настоящего отца Императрица считала почти что врагом. Ничего удивительного, что нежный заботливый Гусик оказался куда лучше рассказов о самом себе, и завоевал сердце девушки за считанные дни. Может быть, имело смысл попытаться сблизиться с новой любовью Фергуса, попытаться впустить ее в собственное сердце, но Иан чувствовал себя лишним, всякий раз, когда они собирались втроем. Так и вышло, что в кругу своей семьи, чем дальше, тем больше эльф оказывался совершенно один.

— Ну, — он подошел к Гусику вплотную, но тот, удерживая в руках портрет, не мог даже обнять его на прощание, — до вечера, любовь моя.

Фергус быстро пожал плечами.

— Я не знаю, как долго продлится торжество, — заметил он, — может быть, вернусь завтра утром — зачем являться среди ночи пьяным и будить тебя?