— Садитесь… — ты открываешь передо мной дверцу переднего сиденья, рядом с тобой.
Я в жизни не сидела в такой дорогой машине. Не знаю, что это за модель, совсем в них не разбираюсь, но боюсь даже предположить, сколько она стоит. В салоне даже пахнет иначе — дорогим парфюмом, сигаретами и чуть-чуть лаковой кожей.
Ты садишься за руль, но мы не трогаемся с места. Я чувствую твоё замешательство, волнение и понимаю: ты не знаешь, как со мной разговаривать. Мы ведь даже и тогда толком не говорили. Ты был самым близким человеком на свете и одновременно безвозвратно далёким.
— Лиза… извините меня. К сожалению, не получится нам пообедать… мне нужно ехать в… — ты явно сомневаешься, стоит ли тебе как-то оправдываться и что-то пояснять. — Появились неожиданные дела.
— Я понимаю, — мне не хочется показать, как я разочарована, но одновременно и рада. Я не представляю, как бы сидела напротив тебя за столиком в каком-нибудь ресторане, где десерт стоит как треть моего месячного заработка, и поддерживала светскую беседу.
— У меня есть пятнадцать минут. Я позвал вас… потому что хотел поговорить. — Ты включаешь зажигание. — Давайте отъедем куда-нибудь… где поспокойнее…
Мы огибаем здание и въезжаем во двор дома. На улице уже сгущаются сумерки, их холодный синий свет растворяется в бледных лучах только-только загорающихся фонарей. Мы молчим. Я знаю, что сейчас ты подбираешь слова, но не представляю, что хочешь сказать мне, и даже не смотрю на тебя. Неожиданно я чувствую твою руку, которая накрывает мою ладонь, лежавшую на колене. Этого жеста достаточно. Я поворачиваюсь к тебе и слышу тихий, взволнованный голос.
— Сегодня ваш день рождения… и я хотел сказать вам — спасибо. Эти двадцать лет… Лиза, я виноват перед вами… но я не хочу, чтобы вы думали, что я не знаю… или не думаю… не вспоминаю… Чтобы вы считали, что всё это — напрасно и для меня ничего не значит. Вы не представляете себе, как ценю я вашу безмолвную поддержку, вашу порядочность, ваши чувства… как уважаю…
Ты знаешь и тебе не нужны доказательства. Я так и не вышла замуж, не отдала себя другому мужчине. Не потому что не могла или не имела такой возможности… нет, это был мой сознательный выбор. Это было бы нечестно, ведь я бы всё равно не могла принадлежать другому так же, как хотела бы принадлежать тебе, я бы сравнивала, и это сравнение всегда было бы не в пользу другого. Я не видела смысла вступать в брак по каким-то другим соображениям, но это не было жертвой с моей стороны. Я научилась быть счастливой вдали от тебя.
Неожиданно я замечаю на твоих коленях картонный пакет. Ты протягиваешь мне его словами «это подарок для вас… ко дню рождения».
Я потрясена, не знаю, что и ответить. Достаю оттуда бархатную коробку, и сердце пропускает удар. Я боюсь открывать, боюсь даже представить себе…
— Ну же, посмотрите… — ты всё-таки улыбаешься. — Я думаю, вам подойдёт.
Открываю бархатный футляр. Золотое ожерелье инкрустировано бриллиантами и изумрудами. Они сверкают так ярко, что мне кажется, их свет должен быть виден на улице. Порой, проходя мимо витрин ювелирных магазинов, я останавливалась и любовалась «сокровищами», гадая, кто может позволить себе приобрести эти произведения ювелирного искусства стоимостью в целое состояние. И вот одно из них лежит у меня на коленях. Я захлопываю коробку.
— Простите… я не могу этого принять. Это слишком… слишком дорого.
— Я знал, что вы так скажете. Но я бы не стал дарить подарок, который не мог бы себе позволить. Поверьте, это меньше… меньшее, что я могу сделать… пожалуйста, не отказывайтесь. Вы это заслужили.
— Спасибо. — Я чувствую, что слёзы подкатывают к горлу и на всякий случай отворачиваюсь к окну. — Но вы же понимаете… мне некуда это надеть. Такое украшение… я просто не могу позволить хранить его у себя.
— У вас ведь есть ребенок, верно? Сын или дочь? — спрашиваешь ты.
— Да… сын… Оливье… — я киваю.
— Подумайте об этом, как о вашем будущем. Как о его будущем. Вы сможете продать его, если будет нужно, и помочь сыну. Я не мог подарить вам деньги… это пошло. Но мне хотелось бы что-то сделать для вас…
— Вы очень добры, месье… — мне тяжело говорить, поэтому мой голос звучит неестественно.
Ты вновь берёшь мою руку. Я чувствую тепло твоих пальцев, которые ласково сжимают мою ладонь, и от этого ощущения мне хочется разрыдаться.
— Я хочу, чтобы вы знали, что всё это совсем не напрасно… Я никогда не говорил вам об этом, но я хочу сказать теперь… Я не могу… не в силах дать вам то, чего вы, вероятно, заслуживаете… Но вы не представляете…какое это счастье знать, что вы есть… и мне приходить каждый день на работу с мыслью, что вы там… пусть мы и не видим друг друга, но я не забываю о вас… Не думайте, что забываю. Бывают трудные дни… и тогда меня утешает мысль о вас. Я думаю: как там мой милый, добрый друг… Лиза…
Я вздрагиваю, когда ты подносишь мою руку к губам и целуешь. Это слишком. Я не могу больше справляться с нахлынувшими чувствами, поэтому судорожно дёргаю ручку двери, и, пробормотав «простите меня!», выбираюсь из машины. Я бегу в сторону улицы, туда, где есть люди. Где звучит музыка, где течёт жизнь. Мне трудно смотреть перед собой из-за слёз, которые застилают глаза, и я не сразу обнаруживаю, что держу в руках картонный пакет. Я так и не вернула тебе твой подарок. Внезапно я понимаю, что это прощание. Ты просишь простить тебя и отпустить. Почему ты просишь меня об этом? Тебя навечно держат намного более сильные узы — муки совести и любви.
Ты больше не поцелуешь меня, не обнимешь, не прижмёшь к себе, не прошепчешь ласковое слово. Пусть это было лишь однажды, но ты делал всё это и знал о той власти, которую имел надо мной. Власть… к этому ли ты так стремишься? Я сдалась тебе без боя, но нет, ты не ищешь вкуса победы. Ты сам заложник. Ты не властен над самим собой. Ведь точно так же ты, наверное, любишь его… без надежды уже на счастье, без трепета, лишь только помня о прошлых минутах наслаждения.
Я знаю, что не продам твоего подарка. Обменять его на деньги и лишиться этой памяти о тебе? В этом украшении вся роскошь нашей короткой близости. Нет, ты уже сделал для меня самое большее… Ты исполнил мою мечту, мне не за что прощать тебя. Ты уже давно подарил мне больше, чем можешь себе представить, и этому подарку нет цены.
1990-е
Экономический спад ударил по индустрии моды, и я знал, что она не сможет до конца оправиться от удара. Франция больше не держала пальму первенства в предметах роскоши, её стремительно отбирала Италия. Теперь умами модниц во всем мире владели такие имена и бренды, как Валентино, Ферре, Армани и набирающие мощь кланы Гуччи и Прада. Мы могли продолжать эту борьбу, но не могли выйти из неё победителями.
Я знал, что так будет. В отличие от художника, кутюрье может «устареть», ведь никто не скажет презрительно о картинах Джотто, Тициана или Боттичелли: «Это прошлый век!» Иногда я жалел, что ты не был таким же художником, что женщины могли и имели право «тебе изменить». Ты дарил им волшебство своими эскизами, но с ними произошла та же история, что с маленькой девочкой, которая, повзрослев, забыла свои мечты о том, чтобы стать феей. У всех нас были мечты. И спасибо тебе за то, что они были так прекрасны.
«Высокая мода мертва. Исчезли не только клиентки, но и кутюрье — все, кроме Живанши и Ива Сен-Лорана.»
Мое заявление в интервью Le Nouvel Observateur вызывало настоящий скандал. Чары разрушены. В финансовых кругах говорят, что YSL больше никто не управляет.
«Она держится на двух людях. Один из них уже немолод, другой депрессивен.»
Зачем я продолжаю? Мне хочется нарушить данное тебе обещание. Мы проиграли. Не времени и эпохе. Самим себе и друг другу. Однажды любовь помогла нам создать империю. Теперь она станет тем, что её разрушит.
— Знаешь… а ведь мне совсем не нравится то, что я делаю… Я это не люблю. Всё, чем приходилось заниматься последние годы… — я произношу эти слова с удивлением, но не от того, что узнал о себе что-то новое. А от того, что впервые за все эти годы сказал об этом вслух тебе.
