— А потом уже можно? — Джон даже улыбнулся.

— Потом можно лечь в одну постель, — Джитендра отвел глаза. — И если я три ночи подряд не проявлю к тебе интереса, то ты можешь пожаловаться на это своему отцу. И тогда мне будет должно либо признать свое бессилие, либо завоевывать твое доверие… Но до этого вряд ли дойдет.

— Я не хочу уходить, — повторил Джон, а сам как будто расписывался в том, что иначе уже не будет.

Джереми в своем котле в аду мог торжествовать.

— А я как раз не хотел тебя отпускать, — Джитендра улыбнулся ему и протянул руку. — Хочешь пойти со мной?

Джон руку принял и, оттолкнувшись, поднялся. Джитендра тоже встал на ноги, но ничего не произошло, хотя Джон чего-то да ждал — объятий, прикосновений. Джитендра первым прошел к постели и опустился, жестом предлагая занять вторую сторону — и Джон послушался, а сам чувствовал, что сердце замирает, а по телу пробегают мурашки. Да и самая естественная реакция тоже проявилась, хотя пока и не слишком заметно.

— Мне следует целомудренно ласкать тебя три ночи, пока ты дозволишь соединиться, — хмыкнул Джитендра. — Но до этого ведь тоже вряд ли дойдет?

— Не дойдет, — Джон чувствовал это со всей определенностью.

— Я знаю, в Англии живет очень сдержанный народ, — Джитендра слегка приблизился, но с осторожностью. — Я имею в виду, знатный народ. Если я сделаю что-то неприятное тебе, не скрывай, я хочу любить тебя так, чтобы это несло радость и желание обоим.

— Я тоже хочу любить так, чтобы это несло радость, — глухо отозвался Джон. — Два года назад это несло удовольствие, но знаешь… никакой радости.

— Ты сам убил его? — вдруг поинтересовался Джитендра.

— Да, — Джон кивнул. — Но это… не помогло.

— Помочь может только прощение, — ответно вздохнул Джитендра. — А чтобы суметь простить врага, его следует ранить, но не убивать. Увы, к тамплиерам это не относится.

— Да, раненые тамплиеры обычно возвращаются еще куда большими… тварями, чем раньше, — хмыкнул Джон. — Впрочем, наверное, это и к нам относится.

— Это относится ко всем сильным личностям, которые знают, что правы, — друг — или возлюбленный — тепло прижался к боку. — Вопрос только в том, что истинно. Я точно знаю, что и по моей вере, и по велению души, прекрасно всё, что может подарить нам мир и мы сами. Я ассасин. И ты тоже.

— Джитендра, а как переводится «Мааф»? — Джон впервые прижался к мужчине по своей воле — и было в этом что-то… странное. — Ты звал меня так.

— Завоеватель… Или победитель… — Джитендра нахмурился. — Тот, кто воевал и добился победы. Так твое имя переводится на мой язык. Ты действительно таков.

— Не так уж много я навоевал, — почему-то это смутило. — Джитендра, может, нам раздеться? Честно говоря, не слишком удобно.

— Снимать одежды следует постепенно в течение ночи, после которой… — тот вдруг махнул рукой абсолютно по-европейски. — Я буду благодарен, Джон, если ты снимешь хотя бы что-то сам. Ваша мода на костюмы странная и в ней слишком много деталей.

— Много деталей? — Джон аж приостановился, уже начав стягивать полусапоги. — Я видел ваши традиционные одеяния. Как раз ночь нужна, чтобы кого-то из них выпутать! Хорошо, что ты сейчас наши вещи носишь…

Джитендра звонко рассмеялся, поднялся и в несколько движений сбросил одежду, оставшись в одних исподних штанах и легкой, чуть смятой, рубахе.

— Для тебя, Мааф, я мог бы раздеться во мгновение ока — только прикажи.

Джон подхватил этот порыв, но чем больше обнажался, тем темнее было на душе. Раздеваться перед мужчиной… И ведь знал же, чем всё закончится, но всё равно продолжал. И ведь дело не в обещании, что тот остановится, если что-то не будет нравиться. Дело в том, что оно — в принципе — нравится.

Однако подобные размышления Джон постарался отбросить подальше. Это было просто нечестно по отношению к близкому, к возлюбленному, который был готов разделить и эти тяготы тоже. Он не виноват, что он таков. И сам Джон тоже в этом не виноват. Виноват разве что Джереми… Но и даже он не мог знать, что так сложится — просто действовал, как привык.

Джитендра принял его в объятия, и в кольце рук действительно было хорошо. Джон только теперь понял, как не хватало горячих прикосновений и близости. Он не знал, принято ли так в мудреном индийском искусстве любви, но прижался к любовнику бедрами, и тот охотно вернул прикосновение. Джон почувствовал, что руки дрожат, а локоть, на который он опирался, подламывается, когда ощутил твердое естество. И услышал загнанный, прерывающийся голос своего мужчины:

— Ревность — недостойное чувство. Его испытывают только неуверенные в себе, но мне немного жаль, что не я разбудил твою чувственность. И прости.

— За что? — Джон так и не понял.

— За то, что говорю тебе это, твоей вины в этом нет.

Джон невольно попытался пожать плечами, но вкупе с предыдущими действиями только свалился на любовника. Но с ним было удивительно легко, и Джон выдохнул ему в ухо:

— Пусть. Если бы не это, то, вероятно, я так бы и не узнал. У нас такому не учат.

— Забудь, — так же горячо и влажно выдохнул в ответ Джитендра. — У тебя иной путь.

Джон послушался — с облегчением. Объятия любовника были крепкими, а главное — желанными, и Джон больше не тяготился мыслями о былом. Наверное, об этом еще не раз придется вспоминать, но сейчас Джон был уверен, что всё настолько правильно, насколько может быть в его жизни. Джитендра — европейский индус или индийский европеец — был единственным, кто мог бы его понять и примирить с собой и миром, и Джон был готов пройти тем путем, который тот укажет.

— Как я уже говорил, я могу отступить от признанных правил соединения, — тяжело выдохнул тот, вклинившись коленом между бедер.

— Я всё равно их не знаю, — откликнулся Джон. — Ты можешь делать то, что тебе хочется, а потом сказать, что так учит… кто?..

— Кама сутра, — смешливо хмыкнул тот, сразу переходя на более легкий лад. — Ты умеешь обуздать меня, Мааф, за что тебе большое спасибо. Или всё-таки лучше Джон?

— Джон роднее, Мааф — экзотичнее, — четко обозначил Джон.

— Ты научился давать нужные ответы, — Джитендра как раз распластал его под собой и змеиным движением опустился сверху.

И поцеловал — но до того целомудренно, что Джон едва не взвыл. Губ касались теплые губы, но любовник не пытался разомкнуть рот, просто мягко целовал, как будто ему было этого довольно.

— Джитендра, — Джон прикусил его за губу и простонал. — Это что?

— Ината, стыдливый поцелуй, — последовал неожиданный ответ. — Но я могу устроить тебе «поцелуй зубов». Говорят, мало кому нравится, но раз ты настолько пылкий…

— Не надо, — на всякий случай Джон отказался.

Джитендра рассмеялся и спустился с теми же легкими, как касание бабочки, поцелуями на шею, ключицу и ниже. Джон поспешно потянулся, чтобы расстегнуть рубаху свободнее, но любовник легко это обошел — просто задрал ткань и продолжил спускаться вниз по животу, нежно целуя и изредка лаская. На дорожке от пупка вниз он задержался и приподнял голову:

— Разденься полностью, Джон, иначе тебе будет мешать.

Джон слабо понимал, к чему тот клонит, хотя определенные мысли мелькали, но он послушался. Из них двоих только Джитендра умел делать что-то… хорошее, опыт Джона был хоть и полезным, но не слишком… правильным.

Краем разума Джон отметил, что любовник еще хоть как-то, но одет, однако это не вызывало такого раздражения, как с Джереми. Ну, одет, и что? Это неважно, будет надо — разденется. Хотя пока ему вроде бы было как-то не очень надо… Джон, тяжело плюхнувшись обратно на постель, вновь ощутил нежные губы на теле, но теперь Джитендра ласкал еще бережнее, еще медленнее. Впору было снова возмутиться, но Джон сдержался.

Джитендра выудил пузырек — очень похожий на тот, что был у тамплиера. Джон безотчетно сдвинул ноги и вдруг услышал успокаивающее:

— Я еще ничего не… Конечно, мне бы полагалось для начала сделать тебе расслабляющий массаж с маслом, но… Прости, в другой раз.