Зато видел, как под рукой отца, убедившегося, что сын добрался, пластина засияла ярким светом — даже без особого зрения.

— Давай, — зычно выкрикнул отец, и Джон послушался, наблюдая, как из-под руки вырывается голубое мерцание.

А потом, вместо того, чтобы слезать, залюбовался тем, как отец — в его-то годы — ловко карабкается еще выше. И ему тоже будет некуда спрыгнуть…

Третья пластина тоже зажглась, и раздался раздраженный голос отца:

— Ты чего там сидишь, как орел? Слезай.

И Джон полез. Пару раз, когда был уверен, немного халтурил — просто разжимал руки и цеплялся за ближайшее выступающее, что попадалось. А еще на душе стало как-то… теплей. Отец ведь с детства на него так ругался. «Слезай» было таким родным…

И, конечно, поперед отца Джон не успел. Тот уже стоял у ворот, когда под ногами оказались твердые плиты пола, и недовольно качал головой:

— Видел, как ты слезаешь. Джон, сколько раз я говорил, что так спускаться — много опаснее? Гораздо лучше, если ты точно чувствуешь, где опора, а не летишь вниз с мыслью «за что-нибудь ухвачусь». Ну где твоя голова? Вернемся в Норгберри — буду тебя гонять… Расслабился тут.

Джон хлопнул глазами… Теплое чувство моментально испарилось. И верно, расслабился — с тамплиером в постели. Хотя очень хотелось возразить, что это вряд ли можно было бы назвать отдыхом, Джон утерпел и промолчал — отец тоже стремится как можно быстрее вернуть прежний, родной и устоявшийся мир. Вот только прежнего мира уже не будет. Но огорчать отца Джон не хотел. Лучше от этого не будет никому.

— Еще дальше, — потребовал отец, и Джон отступил.

Теперь за свои размышления стало даже стыдно. Через несколько мгновений, возможно, отца не станет, а тут мысли… дурацкие. Только жизнь и выбор имеют значение, а не это всё.

Едва убедившись, что сыну угрожает минимальная опасность, Бэрроуз-старший отвернулся и резко нажал на плиту. Даже не сказал ничего. Джон понял, что тот опасается, что от щемящего порыва сын не выдержит… Но Джон бы выдержал. Пусть это сложно, но кое-чему он всё-таки выучился: как бы ни было трудно, надо идти вперед, а не оглядываться назад.

Но как и в прошлый раз, ничего не происходило, и Джон несмело позвал:

— Отец, отойди ко мне. Либо откроется, либо взорвется, и лучше быть на расстоянии, когда это произойдет.

Как ни странно, отец послушался, хотя до того почти зачарованно глядел на дверь. Однако теперь отошел, поравнялся с Джоном и даже крепко взял за предплечье — то ли удерживал от чего-то, то ли искал поддержки.

Джон ждал почти спокойно — в прошлый раз он машинально отсчитывал секунды, и прошло около двух минут. И только когда внутренний хронометр отметил, что «пора», в воротах что-то щелкнуло. Джон хотел было пойти посмотреть, но Бэрроуз-старший без усилий его удержал — вот и рука на предплечье пригодилась…

Не меньше минуты отец и сын простояли в молчании, когда полковник наконец пошевелился и хрипловато произнес:

— По крайней мере, пока не взорвалось. Пойду гляну.

— А…

— А ты подождешь, — отец был неумолим.

Однако оказавшись у дверей и сначала толкнув створу, а потом потянув на себя, он убедился, что та открывается, и осторожно заглянул внутрь. А потом и позвал:

— Кажется, сработало. Джон?..

— Иду, — Джон едва не бежал, а достигнув открывшейся двери, с любопытством заглянул внутрь.

Темное помещение, кажется, полукруглое… Только по центру — постамент, слабо подсвеченный голубоватыми лучами. На постаменте — ящик.

— Идем, — напряженно позвал Джон Бэрроуз-старший. — Только не хватайся за это руками… сразу. И вообще лучше не надо. Радха-Кришна и ваджры касался я… Может, это как-то связано. Может, и здесь третье прикосновение должно быть моим.

Джон кивнул и едва не крадучись отправился за отцом, на полшага позади. В след шагам по бокам ярко загорались бело-голубые линии на стенах, как будто волшебные фонари. И всё-таки здесь было гулко и страшно.

Полковник Бэрроуз достиг постамента и внимательно осмотрел ящик, пока не прикасаясь к нему. Вблизи тот представлял собой высокую шкатулку из странного материала — и не металл вроде, и не камень. Если смотреть сверху, шкатулка была почти круглой, со множеством уголков, вписанных в окружность. В ней было три отделения, и «спицы», как на колесе, расходились от центра, образуя абсолютно ровные углы по сто двадцать градусов. И на каждом отделении что-то было написано. Что — непонятно. Очевидно было только одно: отделения ранжировались по уровню чего-то, поскольку римские цифры — или счетные палочки — не узнать было трудно.

— Заберем, а открывать не будем, — сразу решил Бэрроуз-старший. — Нужно будет изучить надписи, насколько это возможно, а открывать… Стоит ли?..

— Возможно, мы что-то поймем после изучения, — пожал плечами Джон. — Надо это увезти отсюда подальше. Только как-то… не похоже это на оружие, верно?

Полковник недоверчиво приподнял ящик и проронил рассеянно:

— Довольно легкий. И, кажется, в нем что-то… как будто двигается. Не само… Возможно, это жидкость. Она может быть ядовита. Или может взорваться при соприкосновении с воздухом. Почему-то же Предтечи держали ее тут? Или разместили… для кого-то. Для нас? Для того, чтобы вернуться когда-нибудь?

Джон кивнул и уточнил:

— Помощь нужна? Думаю, лучше это не наклонять и не ронять.

— Не похоже, что оно вообще легко откроется, я не вижу ни малейших зазоров, — откликнулся отец. — Но ты прав, лучше не наклонять и не ронять. Однако оно действительно не тяжелое. Подашь мне это, когда я буду в седле. А потом будешь следить, чтобы на нас не напали какие-нибудь прихвостни Ордена. Эта вещь — самое важное для нас сейчас, что бы оно ни было.

Путь назад много времени не занял. Джон слегка опасался, что жрецам храма не понравится, что отсюда что-то выносят, однако они, высыпав из потайных дверей, дружно пали на колени, стуча лбами об пол и почти хором подвывая что-то на своем языке. Джон видел, как лицо отца вытягивается от изумления, но ему хватило выдержки что-то ответить — и жрецы так же раболепно покинули зал.

В полном молчании Джон сопроводил отца до выхода и только тогда спросил — почему-то шепотом:

— Что это… было?

И отец ответил — так же изумленно, как и глядел на местных до того:

— Они… э-э-э… признали меня божеством. Инкарнацией Индры, поскольку я укротил гнев богов и властен распоряжаться его даром. Господи Боже, Джон, как это… глупо.

— Думаешь, они теперь покинут это место? — зачем-то спросил Джон.

— Думаю, нет, — вздохнул отец. — Они будут его охранять как святилище и дальше. Ведь колесо сансары опишет круг — и всё вернется на круги своя. Я покажу это Мохану, Джон, но больше никому. И… И если Августа будет расспрашивать, ей тоже не следует знать. По крайней мере, пока. Я и сам не знаю, что теперь с этим делать. Везти в Норгберри? Там нас могут ждать. И потом, везти потенциальное оружие в страну, где и без того готовы хвататься за пистолеты, не очень разумно. Оставить здесь… Мне просто некому, да и лучше бы, чтобы это оказалось подальше.

Однако Джону уже стало немного полегче. Знакомая уже природа, мирный вид которой нисколько не переменился за те полчаса, что двое ассасинов пробыли в храме, наполнил встревоженную душу спокойствием — хотя бы относительным, и Джон вдруг предложил:

— Надо это как-то наречь. Хотя бы для того, чтобы в своем кругу понимать… о чем речь. Это не Яблоко. Да и шкатулкой язык не поворачивается назвать. Триада Предтеч?

— Хм, — Джон Бэрроуз-старший невесть чему усмехнулся. — Пусть будет так, Триада Предтеч.

***

— М-м, — Джон мотнул головой, когда его довольно неласково потрепали по разметавшимся волосам. — Не надо, не хочу.

Он уткнулся в мягкую грудь Хлои лбом, словно пытаясь найти там защиту, но Хлоя только снова потрепала его по голове:

— Надо.

— Не хочу, правда, — он даже отстранился и упал на спину, вызвав скрип старой кровати.

Лучше оповестить товарищей и соседей о том, что здесь происходит, Джон бы не смог.